Я тебя отпускаю

Рина кивнула и пошла к себе – снять белье с постели, прибраться.

Села на кровать и заплакала. Подумала, как страшно ехать в город. В свой родной и любимый город. В свою чудесную, обожаемую квартиру. Страшно возвращаться. Страшно ехать в ту жизнь. Знакомую и, казалось бы, понятную до мелочей. Теперь – страшно. Той ее жизни уже нет.

Остаться здесь? Нет, нет, конечно, разумеется, не навсегда! Ну это же полная глупость! Эта жизнь не ее, она не плохая, нет, она даже хорошая! Но… она просто чужая. Остаться еще на пару дней, на неделю.

Или на две. Ходить в лес – Валентина сказала, что пошли поздние опята и созрела брусника, а Рина так любит горьковатое брусничное варенье, – побродить по полю, посидеть на берегу речки. Послушать, как поют птицы. Посмотреть, как высоко в небе летит ровный и правильный треугольник журавлей. Полюбоваться на гнездо аиста, что на спиленной березе на краю поля. Да просто спать. Упасть в мягчайшую, теплую перину, провалиться, прижавшись спиной к теплому боку печки. А утром выйти на крыльцо, зажмуриться от солнца, закрыть глаза и слушать протяжное, печальное мычание проходящего под звук Аркашкиного хлыста и изощренного матерка стада. А вечерами пить с Валентиной чай и неспешно говорить о жизни, просто о жизни, такой сложной и такой простой. И не думать. Вообще ни о чем не думать. Просто пытаться жить. А подумает она потом. Сейчас просто нет сил. Да! И еще ходить к отцу! Просто прийти к нему и говорить с ним. Или молчать.

И она снова заплакала и медленно, раскачиваясь из стороны в сторону, чуть подвывая, стала снова жалеть себя.

С улицы раздался автомобильный клаксон. Она вздрогнула. Михаил. Приехал четко, как договаривались. Рина глянула на часы – половина одиннадцатого, все правильно. Она чуть было встала и тут же снова села. Что делать? Что делать, Рина Александровна? Ты, мать моя, приняла решение? Ты едешь или на пару дней, пару недель все-таки задер-жишься?

Клаксон снова пискнул.

Рина испуганно огляделась по сторонам.

«Паника, – усмехнулась она. – Ну вот, паникую. Боюсь. Боюсь возвращаться». – «Так, бери себя в руки! – строго приказала она себе. – Какие отсрочки, господи? Пару дней, две недели? О чем ты, милая? Что они изменят, эти пара дней или две недели? Все равно ведь придется вернуться. Там, в Москве, вся твоя жизнь, дорогая! И будь любезна, как говорится!» Но она почему-то продолжала сидеть. Вот чем-чем, а нерешительностью Рина никогда не страдала, а тут нате вам.