Чернокнижники

Когда боек после очередного нажатия на курок лишь сухо щелкнул, Савельев ухватил тварь за шею и второй рукой. Она, искря и треща разрядами, изогнулась дугой, уперев в его грудь твердое брюхо, клацая окровавленной пастью, молотя хвостом в воздухе. Последнее отчаянное усилие, жгучая боль в исполосованных боках — и ящерицу удалось оторвать, отшвырнуть, пусть и совсем недалеко. Волоча за собой вторую, мертвой хваткой вцепившуюся в ногу, он нечеловеческими усилиями преодолел несколько шагов до стены, сорвал с крючка ближайший палаш и обрушил его на шею твари — собрав все силы, превозмогая боль в окровавленном плече.

Все надежды, все силы, вся яростная жажда жизни была вложена в этот удар…

Нога словно освободилась из медвежьего капкана, на ней больше не висела тяжесть — он все же перерубил шею. Туловище, выполняя вовсе уж нелепые движения, затопотало по полу кругами и зигзагами, не обращая на него более никакого внимания — а голова, разжав челюсти, звонко упала на паркет.

Он лихорадочно огляделся, в горячке схватки не чуя боли.

Вторая ящерица, то и дело дергаясь, почти свиваясь в кольцо, упорно тянулась к нему, поручик, пошатываясь, бросил палаш, подобрал пистолет, на ощупь нашел кнопку, выбрасывавшую обойму. Извлекши из кармашка на ремне запасную и последнюю, звонко ее вставил, передернул затвор — и, держа оружие обеими руками (оно словно бы изрядно потяжелело), принялся палить в упор.

Расстрелял почти весь магазин, но своего добился: внутри твари засверкали сплошные вспышки, словно залившие ее внутренность пламенем, повалил дымок, ящерица вытянулась на потемневшем паркете, разбросав лапы, подергивая ими.

Как и ауноканский змей, слабы оказались его здешние кузиночки против оружия двадцатого столетия…

Болело все тело, в правом сапоге противно хлюпало при малейшем движении, сильнее всего кровоточило плечо, хотя главные артерии вроде бы не задеты. И перевязывать нечем… рубашкой разве?"

"Сбросив камзол, сорвав рубашку, он кое-как перетянул плечо, чувствуя, как подгибаются ноги и все тело наливается слабостью.

Остаться здесь — потерять сознание, а подмоги что-то не видать… Напялив камзол на голое тело, он кое-как доковылял до Брюсовой книги, схватил ее, сунул подмышку, едва удерживая левой рукой нешуточную тяжесть. Сжимая пистолет слабеющими пальцами правой, добрался до стонущего, кое-как поднявшегося на ноги князя, пнул бесцеремонно здоровой ногой и прикрикнул:

— Пошли отсюда! А то пристрелю, как бог свят!

И подтолкнул Барятьева дулом в затылок.