Друг моего отца

Потому что я могу ей помочь. Потому что, какая бы она не была, а она моя мама.

– Чем же ты ей можешь помочь? – вот прямо задницей чувствовал я неладное.

– Могу выносить её ребёнка.

Я сел на злополучный ящик. Потом встал. Потом снова сел. Задница чувствовала, но не понимала.

– Прости, я, конечно, плохо во всём этот разбираюсь, а суррогатную мать Татьяне Владимировне найти не судьба?

– Я и буду суррогатной матерью. Я на всякий случай позвонила врачу, всё узнала. Сама она действительно не может ни забеременеть, ни родить.

А ещё… это очень дорого. Целых восемьсот тысяч. Плюс расходы на лекарства, питание, одежду. Потом на роды, уход.

– А ты значит ей ребёночка выносишь за «спасибо»? – и я уже не иронизировал, язвил. Но девчонке, для которой две тысячи рублей – деньги, восемьсот тысяч – наверное, всё равно что восемьсот миллионов. Ей поди и невдомёк, что для адвоката уровня Воскресенской – это так, семечки, месячная зарплата, а то и меньше.

– Ну она же не виновата, что у неё мной были такие тяжёлые роды.

И что я…

– Что? – напрягся я, чувствуя очередной подвох. Какую-то конкретную жопу, засаду, тайну. – Что ты? – повторил я.

– Ничего, – словно опомнилась она. – Прости, мне пора.

Принялась отряхивать ноги. Обуваться. Пока я не просто охуевал. Я рассыпался на куски. Осыпался как этот песок с её ног. И даже не от её готовности пожертвовать собой. Для ребёнка это естественно – безусловная любовь к родителям. А для девчонки, выросшей без матери – особенно. Мне ли не знать, сколько раз она мечтала, что мама её найдёт, вспомнит, вернётся.

Верила. Ждала. И… дождалась. О том, что она матери не нужна или что та её не любит, даже думать страшно. Разве можно не любить собственное дитя? Я и сам так думал миллион раз, даже когда вырос.

Но вероломство её мамаши не лезло ни в какие ворота.

Зверёк натянула пальто. Поправила сумку. Взяла свой несчастный цветок. И вытянулась передо мной как солдатик.

– Ещё я хотела сказать, что тебе не за что себя винить.

Забудь, – повторила она мою интонацию. – Да, ты был груб. Это было обидно. Но я не ушла, не отказалась и ничего не сказала, потому что этого хотела. Сама. Вот теперь точно всё.

И переставляя свои худющие, как у кузнечика, ноги, в нелепых ботинках на толстой подошве, пошла к выходу.

Хотела… Сама…

Что значит, твою мать, это «хотела сама»? Вот так увидела первый раз в жизни и сразу захотела? Девственница? Меня?

Я позвонил охране, чтобы её проводили до дома.