Зло

 — Игорь Дмитриевич откинул занавеску, вышел на балкон и Юрий услышал, как дядька постукивает трубкой о перила.

Он поднялся, подошел к балконной двери. Над городом удобно устроилась звездная летняя ночь. Ветра почти не было, и деревья во дворе стали тихими, почти заснули. Спал двор, в котором когда-то Юра бегал маленьким пацаном. Спал дом — старый московский житель, многое повидавший глазами окон с далекого двадцать восьмого года.

Тишина и покой сделали свое дело, и Ельцову расхотелось слушать дядькину историю об очередном крупном жулике.

Игорь Дмитриевич думал, что уже совсем не молод и чудовищно устал. Устал от двойных стандартов, телефонного права, лжепартийных собраний. Думал он о судьбе племянника, его непредсказуемом будущем. О том, как трудно приходится Юрию в жизни.

Так, молча, больше ничего не сказав друг другу, разошлись они по своим комнатам, словно чужие.

Что же случилось? Почему вдруг два самых близких человека не захотели говорить друг с другом? Никто из них не смог дать ответ на этот простой вопрос.

Оба, дядя и племянник, не могли долго уснуть. Ельцов-старший достал из письменного стола пачку старых фотографий и внимательно рассматривал их. Юрий читал «Черного монаха». Чеховская проза накатывала на него подсознательной тревогой, и ему иногда казалось, что из-за корпуса сорок третьего дома, из-за гаражей возникнет вдруг фигура и лик черного монаха, возникнет и потребует ответа за всю его странно прожитую жизнь.

А за окнами в ночи спал город, и люди в нем существовали странно, лихорадочно и торопливо, опасаясь не достать, не успеть, не получить. Они окунались в сон, на короткое время забывая о дневных заботах и неприятностях. Ночь давала им ощущение обманчивого покоя.

* * *Наташе так и не удалось выяснить у Ельцова, о чем он говорил с двумя хорошо одетыми мужиками в ресторане. Она пустила в ход весь свой арсенал обольщения, но Юра только отшучивался:

— Я становлюсь знаменитым спортивным педагогом, Наташка.

Она уже неплохо изучила его и не верила наигранному веселью."

"Глаза. Глаза его не смеялись, а были холодными и жесткими. Не о спорте говорили с ним эти пижоны, не о спорте. В эти минуты она ненавидела Ельцова. Практически в ее агентурной работе не было объекта, который так просто, но вместе с тем так жестко уходил бы от разговора. Настроение у нее испортилось.