Забытые смертью

В чем перед тобой провинилась, что смерти мне желаешь?

— Ты — баба? Ты — видимость! Что в тебе от бабы? Ни хрена! Да и с чего себя равняешь с теми, кто за тайгой живет?

— Но и я не на деляне родилась.

— Нету второй, как ты! А и была бы, уже никому не поверю. Нет бабья без грязи и гадостей!

— А что мне о себе сказать? Ведь если бы все вот так, как ты, значит, и я должна думать, что всякий мужик — подлец? Если на свое горе примерять, то и с тобой мне говорить не стоит, — сказала Фелисада.

— Твой — выродок! Из всех — падла последняя!

— Может, и так.

— Вот ни хрена себе! Ты даже в этом сомневалась? Может, мы — люди? — разразился матом Леха и, сорвавшись с топчана, вскочил на ноги, скрипнув зубами от острой боли, проколовшей сустав, пошел в палатку, прихрамывая, не обращая внимания на уговоры Фелисады, просившей пощадить самого себя.

Леха сел на раскладушку, закурил. Пытался отвлечься от недавнего спора и все убеждал себя не обращать внимания на слова поварихи. Но они звенели в ушах: «Может, тоже люди есть…»

Лехе вспомнилась колымская зона, куда его доставили из Москвы.

— Опять интеллигенция возникла! За что влип, падла? — встретил его во дворе зоны желтозубый зэк.

— А тебе что надо? Чего нос суешь в мою душу? — оборвал Леха.

— Гонористый ферт! Ну, ладно! Эту самую душу мы из тебя живо вытряхнем, чтоб знал наперед, гнида недобитая, как с фартовыми трехать надо! Вечером познакомимся, — пообещал тот, не спросив согласия.

Леху определили в барак к работягам. Он еще не успел оглядеться, познакомиться с соседями по шконкам, как его грубо толкнули в плечо.

— Где барахло, свежак? — спросил его рябой мужик, вывернувшийся из-за спины,

— Какое барахло? — не понял Леха.

— Твое! Сыпь его сюда, — указал на шконку.

Леха огляделся. Мужики барака притихли. Наблюдали исподтишка за новичком.

Леха долго не раздумывал.

— Ну, падла, держись! На портянки пущу своими граблями, — вышел из барака, матерясь.

Через несколько минут Леху потребовали наружу. Пятеро блатных окружили со всех сторон. Лешка двинулся на самого здоровенного. Сорвал с земли. И, подняв над собой, крикнул:

— Еще шаг, и я разорву вашего гада! Живым не выпущу!

Блатные отступили.