За тридцать тирских шекелей

 – Наехали на меня… Рэкетиры… Здоровенные амбалы… Я и отца назвал, и вас, но они – ноль внимания… Стали паспорт требовать, фамилию проверять… Хотя я объяснял – у меня уже другая фамилия… И вообще, когда бандиты паспорта проверяли?

Валентину было тридцать пять, но к Юздовскому он относился как к старшему – все же он был другом отца, вроде как из другой возрастной категории… Вот и смотрит с надеждой, как будто всемогущий Граф одним движением разрешит все его проблемы.

– Подожди, Валентин, – поднял руку Граф. – Ты все в одну кучу свалил! Паспорт, отец, я… При чем все это? Ты думаешь, я могу охранные грамоты выдавать от бандитов? Или отец мог? Ты помнишь, что эти твари на Мойке учинили – с целой семьей расправились?

– Да помню я, помню…

– Ну вот! Или надеешься, что тебя отцовская фамилия защитит, от которой ты, кстати сказать, отказался?

– Кто ж знал… Я хотел как лучше…

– Может, ты думаешь, что одного моего слова достаточно, чтобы все питерские бандиты обходили тебя стороной?

– Да нет… Но вы же в авторитете… Вас все уважают…"

"– И поэтому твои амбалы перестанут бомбить коляшей и пойдут работать на заводы и фабрики?

Валентин Николаев подавленно молчал.

– Ни твой паспорт, ни ссылки на кого-то не решают таких вопросов. Все зависит только от тебя. Тебя, лично тебя должны уважать, или бояться, или еще по каким-то причинам не хотеть с тобой связываться. Бодливую корову доярка доит аккуратно, а тихой да безответной может соски отрывать!

Бывший Бернштейн, а нынешний Николаев тяжело вздохнул.

Но недаром говорят: бойся первых порывов – они идут от души, а потому не всегда продуманы. А вдруг что-то пойдет не так? Перестреляются, перережутся, начнутся «ответки», «обратки», тогда вполне может и самому Графу прилететь… Или посчитают, что он много на себя берет, лезет в чужие дела вместо того, чтобы радоваться, что свои идут хорошо. И опять может прилететь…

– Ладно, Валя, не раскисай! Я думаю, они к тебе больше не придут.