Тридцатого уничтожить!

Перед ними, прямо на стекле, были прикреплены фотографии Ланы и «Вольво», за которой они и следили.

— Странно, — проговорил тот, что сидел рядом с водителем. — Откуда взялся этот парень? Его я вижу в первый раз.

— В таком случае, нужно сделать его фотографии. Через несколько часов эти двое наблюдателей уже сидели перед мужчиной лет пятидесяти со строгой военной выправкой. Он внимательно разглядывал фотографии, еще несколько влажные. Савелий за рулем «Вольво», он же стоит у машины, стоит у прилавка с зеленью, у продавцов фруктов — одного, другого, третьего.

— О чем-нибудь, кроме товара, разговаривали?

— Никак нет, товарищ полковник! — по-военному доложил тот, что сидел рядом с водителем.

— Так. Отдайте фото парня в отдел: пусть выяснят его личность.

— Наблюдение продолжать?

— Плотное и негласное! — нахмурился полковник.

— Говорил же тебе, что нужно поосторожнее с ним! — хмуро бросил второй.

— Что, уже засветились? — недовольно спросил полковник.

— Нет, но могли.

— Он ни в коем случае не должен замечать наблюдение! Мне кажется, что этот парень может нам пригодиться.

Авария

Савелий снова открыл глаза и взглянул на телекамеру: она не работала, и он снова стал размышлять. Он попытался вспомнить, когда впервые почувствовал настоящее влечение к этой взбалмошной, непредсказуемой, но очень обаятельной девушке.

Если подходить к ней строго, то ничего особенного и яркого в ней не было. Нельзя было сказать, что она красавица, но в глазах девушки было нечто такое, что заставляло Савелия всматриваться в их глубину, а его сердце биться чаще.

Чаще всего он вспоминал первое прикосновение к ее длинным пальцам, когда Лона открывала окна на террасе. Удивительное ощущение. Нет, он был неправ, когда сказал, что она напоминала девочку-подростка, скорее, женщину-подростка.

Но более всего Савелия волновали ее полные, чувственные, капризно вздернутые губы, окрашенные самой природой в ярко-розовый цвет. Савелий вспомнил, как неловко почувствовал себя в ее присутствии.

И от этого его почему-то охватывала какая-то непонятная злость.