Стоять, бояться, раздеваться!

Обидно было до слез! Но даже принять эффектную позу оказалось не под силу. Лишь подчиниться, когда Бадоев, как коврик для йоги, разложил ее поперек кровати. Позволить облизать от пальчиков на ногах до ушей, словно она чупа-чупс. Изнасиловать языком в ополоумевшую от ощущений вагину. А потом снова засунуть в нежную истерзанную плоть свой пожарный шланг. Резко, на всю длину.

Ни о каком оргазме уже и не думалось. Задача стояла одна, простая как грабли – выжить. Но то ли монстр успел изучить все ее чувствительные местечки, то ли вагина вступила в сговор со шлангом.

Теперь пульсировал не только низ живота, но и каждая клеточка в теле. До этого момента Вероника не знала, что такое возможно, не ощущала никогда и пятой доли удовольствия. И тем более не знала, как вести себя дальше.

Если бы ноги ее слушались – обязательно пошла бы в душ.

Если бы язык не прилип к небу – отправила бы Бадоева к черту и попросила бы захлопнуть за собой дверь.

Если бы осталась хоть капелька сил – спихнула бы этого гада с кровати, чтобы не трогал больше ее несчастное тело.

Но все, что смогла, – закрыла глаза, чтобы не видеть, во что превратилась уютная квартирка. Натянула на себя одеяло. И вздохнула, когда медвежья лапа притянула в кокон из горячих мускулов.

– Хорошая девочка! – чудовище впервые за ночь расщедрилось на комплимент. – Когда молчишь и слушаешься, вообще золото.

От такой похвалы Вероника мысленно выругалась и указала на дверь.

– Завтра воевать будешь. – Мерзавец читал ее словно раскрытую книгу. – Сейчас спи! Восстанавливай силы. Тебе они еще пригодятся.

Будто в подтверждение его слов, к копчику прижалось что-то тяжелое и бархатное. А широкий зевок за спиной теплым дыханием опалил шею. До мурашек. До томного, плавящего тело предвкушения.

Чтобы не дать повода для пятого акта, Веронике пришлось собрать в кучу все остатки воли и замереть.

Вместо сновидений в голову лезли непрошеные мысли. О том, что в коллекции Даш, Валь и прочих прибыло. О том, что не такой представляла свою первую близость после двух лет с Пашей. О том, что не было ни лепестков роз, ни комплиментов, ни нежности.

Не было вообще ничего из того, что в прошлой жизни радовало ее больше всего.