Стоять, бояться, раздеваться!

Но удовлетворенного маньяка ничто не брало: ни пинки локтем в солнечное сплетение, ни угрозы, ни человеческие просьбы отодвинуться.

На просьбы Бадоев вообще странно реагировал. Сонное чудовище прижимало Веронику еще сильнее к твердой груди и ворчало на ухо что-то вроде: «Я сейчас» и «Вот ненасытная».

Гад так и напрашивался на хорошую взбучку. Умолял сопением на ухо устроить ему локальный Армагеддон. Но после четырех раундов во всех плоскостях открывать рот и будить этого монстра было страшно.

Такого в жизни Вероники еще не случалось.

Такое не видела и в кино для взрослых.

Не было уверенности, что это вообще нормально.

Хоть Вероника и не могла похвастаться большим количеством мужчин... Бадоев в этом списке оказался под номером «четыре» – самое жуткое, по версии всех японцев, число. Но она не считала себя зажатой или неумелой.

Ни один из любовников, даже требовательный Паша, не считал ее неопытной. Однако то, что творил этот бешеный гризли... Кровать дымилась от одних только воспоминаний.

Слово «переспали» тут не подходило категорически.

Наверное, правильно было бы сказать – сношались, спаривались, как объевшиеся дурман-травы кролики, которых хозяева предупредили об убое назавтра.

Тормоза, как и скромность, потерялись где-то за порогом квартиры. Рядом с ними брошенной болонкой осталась женская гордость. И совсем далеко, еще в лифте, – осторожность.

Бадоев словно зачет по эротическому ГТО сдавал. Вероника героически сражалась с этим асфальтоукладчиком три раза.

Позади был диван и первый, похожий на салют в честь Дня Победы, оргазм.

Там же в гостиной с поломанными ножками лежал на полу кофейный столик. Его Вероника считала дубовым и надежным, но жесткие, как отбойный молоток, толчки босса доказали обратное.

Чуть правее сиял белым ворсом в темноте любимый коврик.

А потом в ее жизни случилась кровать. Родная, пружинистая и удобная. Можно было хоть раз заняться человеческим сексом. Показать себя во всей красе, чтобы мерзавцу было о чем кусать локти поутру."

"Но к этому времени конечности уже не слушалась. Сорванные от криков связки могли выдавать лишь странные хрипы. А ноги категорически отказывались сдвигаться вместе.