Семья (не) на один год

Никакие слезы Леры не убедили бы судью в ее невиновности. Тот, кто играл против нас, хорошо знал свое дело."

"— А ты не думал, что она имеет право на правду? — без особого энтузиазма спросил СанСаныч.

— Сам лучше меня знаешь, как Лера поступит. — Я закрыл глаза. — Подпись ее. Не подделка. Мои люди провели экспертизу. Лера не сможет доказать, что не подписывала или что не знала, куда уйдут деньги. Смягчающих обстоятельств нет.

— Это все Биркин! — раненым медведем проревел Саныч. — Он в начале зимы приносил ей на подпись такие пачки бумаг, что и бригада не разобралась бы.

— Это уже не имеет значения. — Я положил руку на его плечо и крепко сжал. — К счастью, денежный перевод прошел только сейчас. Мое чистосердечное признание уже в деле. Та ее подпись ни на что не повлияет. Лера останется главным акционером. А замену себе я нашел. Биркин еще вчера передал свой пост новому человеку. За ним будут присматривать мои люди, так что можешь не волноваться.

Словно все еще не мог поверить, Саныч покачал головой и сел на верхнюю ступеньку крыльца.

— Но она ведь все равно узнает. Из новостей или от других людей. — Он вопросительно оглянулся на меня.

— Процесс будет закрытым. Моих связей для этого хватило. Акционеры тоже будут молчать. — Я сел рядом. — У меня есть досье на каждого. Стоит кому-то открыть рот — сядут все. И на срок гораздо больший, чем я.

— А Биркин? — Белесые глаза злобно свернули.

— Именно он сдал своих боссов. Когда запахло жареным, инстинкт самосохранения сработал правильно.

Я усмехнулся, вспомнив, как Всеволод неделю назад явился в мой офис. С коробкой, будто уже собрал свои вещи и готов отправиться хоть на край земли. И четким пониманием того, во что вляпался, написанным на лбу крупным шрифтом.

— Но девочка все равно узнает. Рано или поздно. Ты представляешь, что с ней будет? — снова завел свою шарманку начбез.

— Если мне не повезет, она узнает, что я ее обокрал.

— А если повезет? Если твои люди смогут размотать этот клубок?

— Я все же надеюсь, что не «если», а «когда».

Дверь полицейской машины распахнулась, и водитель вместе с пассажиром вышли на улицу.

Уходить мне не хотелось, но пора было заканчивать исповедь.

— Ладно... Сейчас все это не имеет значения. — Я достал из внутреннего кармана пиджака сложенный вдвое листок. — Это приглашение в крупную немецкую клинику.