Предатель. Вернуть любимую (СИ)

Но это не самое страшное…

Гораздо ужаснее, что вчера Суворов потоптался грубыми ботинками на моем сердце, заявив, что хочет спать. Вымотался после бурной ночи и болел с похмелья."

"Он снова выставил на первый план свои потребности, мои же задвинул. А ведь я ждала его объяснений, надеялась услышать оправдание, зацепиться за хлипкую ниточку, которая могла бы сохранить наши отношения.

Он не пожелал. Насытившись Виталиной, решил отдохнуть. А к вечеру прислал вместо себя Антона в качестве извинений.

Я такого цинизма от него не ожидала.

Мне стало так обидно, что я решила ему отомстить и передала скверное письмо. Но даже здесь уже по какой-то дурацкой привычке позаботилась об имидже Суворова, спрятала лист в конверт, чтобы Власов не прочитал.

А зря. Надо было без конверта передать.

И вот теперь спустя сутки Мирон Олегович соизволил явиться лично.

Но мне уже не нужны его слова.

Уйдя жить к Арине, я знала, что вычислить ее местоположение будет для Суворова не проблемой. Для него вообще нет ничего невозможного. Конечно, с такими деньгами и связями. Только я его вчера ждала, а сегодня уже ничего не хочется.

— Не смей держать меня за порогом, как будто я твой дружок-ровесник! Я уже достаточно потерял времени из-за твоих капризов! — И снова удар.

Мирон стоит на лестничной клетке всего лишь минут десять и уже обвиняет — он потратил несколько минут своего времени! А я потеряла сон! И покой от навязчивых мыслей и постоянно всплывающих в воспоминаниях образов Мирона и Виталины, занимавшихся сексом.

Когда пытаюсь закрыть глаза, отчетливо вижу их снова и словно схожу с ума. Слышу ее стоны, которые гвоздями всклочиваются в уши. И даже запах будто в носу застыл.

Собраться с силами, махнуть рукой и заставить себя заново жить — не получается, потому что сил практически нет, и невозможно сосредоточиться на чем-то другом.

— Я насильно не заставляю тебя там стоять! — кричу Мирону. — Ты сам так хочешь.

— Потому что я должен с тобой поговорить!

— А я хочу, — задыхаюсь от горьких эмоций, отравляющих меня словно яд, — чтобы ты умер!

Все вдруг стихает.