Империй. Люструм. Диктатор

Цицерон застонал.

— Должен ли я созвать сенат? — спросил претор.

— Всеблагие боги, нет! — Цицерон обратился к гонцу: — Скажи мне правду — еще кто-нибудь в Риме знает об этом?

Гонец понурил голову:

— Сперва я отправился в дом консула. Там был его тесть.

— Кален! — воскликнул Цицерон.

— К несчастью, он все знает, — хмуро сказал Корнут. — Сейчас он в портике Помпея, где был сражен Цезарь, — рассказывает всем, кто хочет слушать, что мы расплачиваемся за нечестивое убийство. Он обвиняет тебя в намерении стать диктатором.

— Мы должны вывести тебя из Рима, — сказал я Цицерону.

Тот решительно покачал головой:

— Нет-нет! Это они предатели, а не я. Будь они прокляты, я не убегу! Найди Аппулея, — быстро приказал он городскому претору, словно тот был его главным управляющим. — Вели ему созвать народное собрание, а потом приходи за мной. Я буду говорить с людьми. Мне нужно укрепить их силу духа. Следует напомнить им, что во время войны всегда бывают плохие вести.

Я никогда не восхищался Цицероном больше, чем в тот день, когда он заглянул в лицо своей судьбе. Он отправился в комнату для занятий, чтобы составить речь, а я тем временем наблюдал с террасы, как форум заполняется гражданами. У паники есть собственные законы, и с течением лет я понял их. Люди бегали от одного оратора к другому, кучки собирались и распадались. Иногда общественное место полностью пустело.

Аппулей поднялся на холм, как его просили, и я ввел его в дом, чтобы он повидался с Цицероном. Он доложил, что ходят разговоры о наделении Цицерона властью диктатора. Конечно, то была хитрость — уловка, призванная дать предлог для его убийства. Тогда антонианцы сделали бы то же самое, что Брут и Кассий: захватили бы Капитолий и попытались удержать его до появления Антония.

— Ты ручаешься за мою безопасность, если я спущусь, чтобы обратиться к народу? — спросил Цицерон у Аппулея.

— Полностью ручаться я не могу, — признался тот, — но мы можем попытаться.

— Пошли столько охранников, сколько сможешь. Дай мне один час на подготовку.

Трибун ушел, и, к моему удивлению, Цицерон объявил, что примет ванну, побреется и переоденется в чистое.

— Позаботься о том, чтобы все это записать, — сказал он мне. — Это будет хорошим концом для твоей книги.