Фавориты Фортуны

Девочка задрожала, но не заплакала, ее огромные темные глаза смотрели в лицо Цезаря с болезненным предчувствием.

– Ой! И это значит, что я больше не жена тебе?

– Нет, Циннилла, конечно нет. Ты – моя жена, пока кто-нибудь из нас не умрет, потому что нас поженили по старинному обряду. Никакой закон не запрещает римлянину жениться на неримлянке, поэтому наш брак не подвергается сомнению. Что вызывает сомнения, это твой гражданский статус. Это тебе ясно?

– Думаю, ясно. – Лицо ее оставалось сосредоточенным. – Значит ли это, что, если у нас с тобой будут дети, они не будут римскими гражданами?

– Согласно lex Minicia – да.

– О Цезарь, это ужасно!

– Да.

– Но ведь я – патрицианка!

– Больше нет, Циннилла.

– Что же мне делать?"

"– На данный момент – ничего. Но Сулла знает, что должен внести уточнения в свои законы в этой части, поэтому нам остается лишь надеяться, что наши дети будут считаться римлянами. Даже если ты не римлянка. – Он чуть прижал ее к себе. – Сегодня Сулла приказал мне развестись с тобой.

Вот теперь хлынули слезы, молчаливые, трагические. Даже в восемнадцать лет Цезарь считал женские слезы досадной неизбежностью, когда он уставал от очередной подруги или она вдруг обнаруживала, что он завел интрижку на стороне. Такие слезы злили его, испытывали его вспыльчивый характер. Хотя он и научился контролировать свой нрав, но раздражение всегда вырывалось наружу, когда женщины принимались плакать. И результат был оглушительным – для плачущей. Но слезы Цинниллы были вызваны настоящим горем, и злость Цезаря была направлена только против Суллы, ставшего его причиной.

– Все хорошо, моя любимая малышка, – сказал он, прижав ее к груди, – я не разведусь с тобой, даже если Юпитер Всесильный явится мне самолично и прикажет это сделать! Даже если я проживу тысячу лет, я не разведусь с тобой!

Она засопела и позволила ему вытереть ей лицо своим носовым платком.

– Сморкайся! – приказал Цезарь.

Она высморкалась.

– Вот теперь хорошо. Нет нужды плакать.

Теплая детская рука обвилась вокруг его шеи. Циннилла прижалась лицом к его плечу и вздохнула, счастливая:

– О Цезарь, я люблю тебя, правда! Так тяжело ждать, когда я вырасту.

Это потрясло его. И еще его поразило ощущение прикосновения ее маленьких грудей, потому что на нем была лишь тонкая туника. Он коснулся щекой ее волос, а затем осторожно отстранился, не желая начать того, чего не позволяла честь.