Чужой своим не станет

– Ах вы, ироды! – бросилась девушка с кулаками на шагнувшего вперед гауптштурмфюрера. – Вот тебе! Вот! – она старалась достать кулачками до лица немца.

– Но-но, девонька, – оттащил девушку Рыжков. – Так нельзя, он же пленный. Что же это будет, если мы всех пленных так колотить станем?

– А как они с нашими пленными поступали? – неожиданно яростно вспылила Полина. – У нас там за деревней в сорок втором лагерь для военнопленных был, так они их, ироды, всех постреляли!

– Что я могу сказать, – кашлянул в кулак Рыжков.

– А в прошлом году четверо красноармейцев из плена бежали, до партизан хотели дойти, в Святичах спрятались, в трех километрах отсюда, так немцы с полицаями прознали, больших и малых в амбар согнали, соломой обложили и подожгли. Никто не уцелел! Да я бы этих гадов!

– Хватит, девонька, – Рыжков оттащил разгневанную девушку от гауптштурмфюрера Штольце. – Нам еще до штаба его довести нужно. Посиди здесь, успокойся!

– Они же столько наших поубивали, – не сдавалась молодая хозяйка, едва сдерживая слезы.

– Да успокойся ты наконец! – прикрикнул на нее Рыжков. – Никуда они не денутся от нашего народного гнева, мы их всех к ответу призовем.

– Лютовали здесь немцы, – глухо произнесла девушка.

– Ох, вижу, с характером ты, девка. Это хорошо! Не пропадешь. Разберемся мы с ними. Ну что, хозяйка, уважишь – принесешь нам молочка? Такого, чтобы скулы от холода сводило.

– В подполе у нас молоко, сейчас принесу, – поднялась Полина и ушла в соседнюю комнату. Громко хлопнула крышка погреба. Через несколько минут она вернулась с глубокой крынкой. – Пейте, оно холодное, свежее.

– Ох, молодец ты, девонька, – осторожно принял из девичьих рук крынку Рыжков. – Посудина какая холодная. – Прильнув к глиняному краю бесцветными губами, он принялся жадно пить. Оторвавшись, проговорил: – Жирное, сытное, как будто отобедал.

– Рыжий, ты бы не все выпивал, другим оставь, – протянул руки Феоктистов. – Все нахваливаешь, а нам бы самим убедиться!

– Держи, – передал ему Рыжков крынку с молоком.