Чужой своим не станет

Прихожане, толпившиеся подле церкви, дружно поснимали шапки и смиренно, с почтительностью, организованным рядком потянулись в сторону распахнувшихся ворот церкви.

– Уходим, – сказал гауптштурмфюрер Штольце. – Километрах в пяти отсюда есть одна затерянная деревушка, там и переждем.

Заглянули в карту, сориентировались на местности. Махнув в сторону соснового леса, гауптштурмфюрер сказал:

– Пойдем по прямой, судя по карте, оврагов там быть не должно.

Еще через полтора часа вышли к деревне, зажатой со всех сторон темным мрачным еловым лесом.

Избы посеревшие, старые, с соломенными крышами и большими, тянущимися к самому ельнику огородами. Заборами служили сбитые между собой длинные тонкие стволы деревьев. На грядках бурно росли петрушка и лук, приторно пахло укропом.

Повернули к первому дому, крепко вросшему в землю. У двери на лавочке сидел старик в ветхом исподнем белье. Лицо иссохшее, желтое, на голове старенькая шляпа; седая реденькая бородка – по самую грудь. Старик приветливо махнул приближающемуся отряду:

– Заходь, служивые!

– Спасибо, дед, за приглашение!

– Фрицев ведете? Оно и правильно.

Вдоволь они нашей кровушки попили.

– А в доме-то есть кто?

– Внучка моя. Кашей вас попотчует. Молочком угостит.

– Молочко – это хорошо, – бодро отозвался Рыжков. – И отдохнуть немного не помешает, а то мы все ноги поотбивали, пока по лесам за диверсантами гонялись."

"Вошли в хату, невольно пригнувшись, – низкий потолок давил на голову. В хате – ухоженная беднота, пол выстлан темными узкими досками.

У небольшого окошка стоял стол, покрытый застиранной тряпицей, по обе стороны от него – крепкие низкие лавки. В центре стола – алюминиевое блюдо с краюхой хлеба, неровно укрытой ветхой марлей.

– А где тут хозяйка? – громко выкрикнул Рыжков, стуча каблуками по дощатому настилу. – Кто бойцов Красной армии молочком напоит?

Со стороны огорода глухо хлопнула дверь, и в комнату впорхнула босоногая девчушка лет семнадцати в длинном узорчатом сарафане.

На голове у нее – пестрый платок, подвязанный под острым подбородком.

– Батюшки! – радостно всплеснула она руками. – Солдатики, родненькие!

– Здравствуй, дивчина, – проговорил Рыжков, осматривая ладную фигурку. – Как звать-то тебя?

– Полина.

– Нам бы молочка холодненького, Полина. – Кивнув на Штольце с Ганцем, прошедшим в избу, проговорил: – Мы тут этих сволочей целую неделю выслеживали, все ноги до мозолей стерли, пока сюда дотопали.