Священный любовник

О, и я заберу его шеллан с собой, я уже упоминал об этом?

Фьюри взял пульт и сделал громче «Che Gelida Manina»[6]. Не сработало. Колдун любил Пуччини. Призрак Кольца только начал вальсировать на поле скелетов, его сапоги дробили то, что находилось под ногами, тяжелое оружие элегантно покачивалось, искромсанные черные одежды, как грива жеребца, укрывала его царственную голову. На фоне огромного горизонта бездушной серости, колдун вальсировал и смеялся.

Вот гадство.

Не глядя, Фьюри потянулся к тумбочке за мешочком с красным дымком и папиросной бумагой.

Пока колдун веселился под «La Boheme» Фьюри, скрутив два косяка, чтобы не прерывать цепочку, курил и готовил свое подкрепление. Он выдыхал и, то, что выходило из его рта, пахло кофе и шоколадом, но он бы курил эту дрянь, пахни она хоть горящим мусором, лишь бы заглушить колдуна.

Черт, он докатился до того, что с удовольствием скурил бы целый, мать его, Дампстер[8], в надежде обрести хоть каплю спокойствия.

Я не могу поверить, что ты больше не ценишь наши отношения, сказал колдун.

Фьюри сосредоточился на рисунке, лежащем на коленях, над которым работал последние полчаса. После быстрого осмотра работы, он мокнул кончик пера в серебряную емкость, балансировавшую на его бедре. Чернила внутри напоминали кровь его врагов с ее плотным, маслянистым блеском. Тем не менее, на бумаге это был глубокий красновато-коричневый цвет, а не отвратительно черный.

Он никогда не использовал бы черный, чтобы изобразить кого-то любимого.

Кроме того, кровавые чернила были точно такого же цвета, что и красно-коричневые волосы Беллы. Таким образом, это соответствовало его замыслу.

Фьюри тщательно тушевал линию ее идеального носа, тонкие штрихи, похожие на перо птицы, перекрещивались друг с другом, пока густота не стала соответствующей.

Рисование чернилами напоминало саму жизнь: одна ошибка и дальнейшие усилия бесполезны.

Проклятие. Глаз Бэллы получился не очень хорошо.

Изогнув запястье, чтобы не смазать рукой непросохшие чернила, он попытался исправить ошибку, делая кривую нижнего века более угловатой. Линии относительно неплохо ложились на лист хлопковой бумаги.

Но глаз все равно не получался.

Да, не получался, и он должен был знать это, учитывая, сколько раз снова и снова рисовал ее за последние восемь месяцев.

Колдун застыл в деми-плие[9] и оценил рисунок, резюмировав, что тот выглядит просто дерьмово.