Опасная игра леди Эвелин

— Если что-то снова пойдет не так, я позабочусь о том, чтобы никто из вас не нашел работу до конца своих дней.

Филлипс вытянулся, как струна, и больше не осмелился ни взглянуть мне в лицо, ни шелохнуться.

— Понял вас, милорд, — хриплым голосом ответил он.

— Действуйте, — бросил я, разворачиваясь на каблуках.

Филлипс мгновенно сорвался с места. Я проводил его взглядом и повернулся к Мэтью.

— Я должен тебе рассказать о том, что задержало меня сегодня, и почему леди Эвелин вернулась одна, но это — позже, — тут я замолчал и, не сдержавшись, вздохнул.

Мне предстоял, возможно, самый тяжелый разговор за всю мою жизнь.

Мы покинули кухню и вернулись в жилую часть особняка, и я бросил короткий взгляд на лестницу, что вела на второй этаж.

Я должен был поговорить с Эвелин об убийстве ее деда. Я был обязан и потому шагнул вперед.

В спальне стоял резкий аромат нюхательных солей. Я пошел, предварительно постучав, и застал сестру Агнету у окна, а леди Эвелин — съежившейся в кресле.

Я был практически никчемен в утешении. Никогда не умел, потому что не у кого было научиться.

— Леди Эвелин… — начал я и запнулся.

Меня вновь поразили ее глаза. Выцветшие, лишившиеся искры, которая тлела в глубине ее взгляда. Злилась ли она или смеялась, искра была всегда.

Но не сейчас.

— Спрашивайте, милорд, — сказала она негромко и бесконечно устало. — Я знаю, вам необходимо задать мне вопросы.

Ее слова хлестнули меня словно плеть. Я почувствовала себя подлецом, хоть и знал, что Эвелин не имела этого в виду.

Повисшее молчание она истолковала по-своему. Уткнулась взглядом в сложенные на коленях ладони, в которых комкала платок, и также негромко заговорила.

— Я вернулась в особняк, расстроенная нашей ссорой, — произнесла совершенно буднично, поскольку подобные мелочи уже не имели никакого значения. — Я не хотела, чтобы дедушка знал. Но я налетела на него в коридоре.

Как я и думал.

Договорив, Эвелин издала столь тяжелый и пронзительный вздох, что тронул даже мое черствое сердце. Я смотрел на нее и не находил слов. Не знаю, откуда она черпала силы, чтобы держаться. Но сидела очень ровно, говорила сдержанно и не плакала; только голос дрожал. И тонкие пальцы, сминавшие платок.

— Больше я ничего не видела.