Хочу тебя испортить

Только голова и защищена — спасибо братцу! Трясусь, но не отвожу от него взгляда.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Он тоже продолжает смотреть на меня.

— Я знаю, зачем ты это делаешь.

Едва я оставляю это заявление, Бойко как будто теряется. Несколько секунд, но не заметить невозможно. что-то мелькает в его расширяющихся зрачках… Какое-то чувство, распознать которое у меня не получается. Кирилл сглатывает и, приоткрывая губы, вдыхает, словно та же функция через нос ему недоступна.

Или он о ней забывает."

"— Говоришь, хорошо, что я тебя ненавижу? Хочешь, чтобы ненавидела еще больше, да? — выдвигаю свою теорию, испытывая большую уверенность, чем во время доклада на последнем семинаре по философии. — Ради этого стараешься? Так я тебе помогу.

Стоит мне это произнести, дождь, будто утратив робость, обрушивается на нас стеной.

— Хватит болтать, — выпаливает, глотая потоки воды и отплевываясь. — Варя бла-бла-бла, блядь… Хватит!

— Я очень сильно тебя ненавижу! Очень-очень сильно! — кричу, так же захлебываясь дождем.

 — С сегодняшнего дня разрешаю и тебе… Разрешаю себя ненавидеть! Не буду больше… — паузу делаю только потому, что разразившаяся буря не позволяет говорить на одном дыхании. Мало того, что без конца осадки в рот летят, так еще зубы от холода стучат. — Не буду больше пытаться с тобой подружиться!

— Отлично!

Довольным он не выглядит. Напротив, рявкает яростнее обычного. И губы кривит, словно ему на меня даже смотреть противно.

Козлина!

— Я готова, — решительно выпаливаю, поворачиваясь к Фильфиневичу.

Этот придурок, к слову, уже стоит под зонтом. Вот из всей пятерки только он мог на выходе из дома прихватить этот пафосный в его случае аксессуар. Чертов пижон! — Что мне говорить? — смотрю уже не на него, а прямо в камеру.

Вопрос и моя готовность исполнять их требования явно приводят зарвавшихся мажоров в шок. Рассчитывали, что я буду плакать и умолять меня отпустить? Черта с два!

— Давай… Давай что-нибудь прикольное, — молотит Фильфиневич, старательно регулируя какие-то настройки съемки.

 — Стань перед своей ордой и зачитай какую-то центурионовскую фишку!

— Может, харэ? — вмешивается неожиданно Чарушин.

Обращаю на него взгляд и подавляю в себе рвущееся желание заплакать. Как ребенок, вдыхаю и замираю. Губы жую, так боюсь сорваться.

— Дождь хреначит, как из ведра, — перекрикивая бурю, сообщает Артем Кириллу, словно тот сам не видит и не чувствует. Только он может все это остановить.