Герцог и я

Саймон так прижал ее к себе, что она изогнулась и ощутила, как он прикоснулся к ее животу и лону, вызвав какие-то непонятные ощущения.

— Полагаю, мне остается лишь одно, — услышала она шепот губ, прижатых к ее уху, — доказать на деле мои возможности.

Он осторожно поднял ее и положил на постель. Дафна почувствовала, что дыхание уходит прочь из ее груди. Она не видела ничего, кроме его настойчивых светлых глаз. Весь остальной мир перестал существовать, его не было. Не было стен, потолка — ничего.

Быть может, он все же был, этот мир, но его сейчас целиком заслоняла фигура склонившегося над ней Саймона, его глаза…

Он наклонился еще ниже.

Потом Саймон опустился на постель рядом с ней, продолжая прижимать ее к себе, и на этот раз она явно ощущала возбуждение внизу его живота.

— Сегодня, — хрипло прошептал он, — ты станешь моей.

Только моей."

"Ее дыхание участилось, оно казалось ей громким, как удары набата, его звуки заполняли всю комнату. Саймон был так близко — весь, все его тело. Это было то, о чем она мечтала, что пыталась представить себе с той минуты, когда тем утром в Риджентс-парке он сказал, что женится на ней. Но никогда она не думала, не могла подумать, что это так волнующе, так захватывающе… Прекрасно. Она не чувствовала сейчас тяжести его большого мускулистого тела, из-под которого не могла бы уже вырваться, даже если бы захотела.

Как ни странно, ей нравилось чувство собственного бессилия. Он мог сейчас делать с ней все, что ни пожелает, и она была готова разрешить ему это.

Его тело содрогнулось, с губ сорвалось имя «Д-даф…», она с некоторым удовлетворением осознала вдруг, что тоже имеет над ним власть: он так неудержимо желает ее, что почти не в состоянии говорить, с трудом выговаривает ее короткое имя.

И, обретя эту уверенность, она внезапно ощутила, что ее тело само знает, что нужно делать, как себя вести.

— О Господи, Дафна, — выдохнул он, слегка приподнимаясь на локтях, — я не могу больше… не могу выдержать.

— И не надо, — ответила она, не вполне понимая, о чем они говорят.

— Мы слишком торопимся. — В его глазах мелькнула привычная ирония.