Что-то в большом городе (СИ)

– Марьяна, нашему ребенку внутри тебя уже два месяца! Почему я узнаю об этом только сейчас, да еще вот так?!

Марьяна не смогла бы ответить, даже если бы захотела. Кисель, что был снаружи, теперь оказался у нее во рту, забил все, так, что языком не шевельнуть. А Герман перед ней вдруг стал расплываться. Раздваиваться. Вот он такой, каким был утром – в синих трикотажных штанах и с голым торсом. А вот, рядом, еще один – такой, как сейчас – в пальто и серо-бежевом шарфе. Вот появляется еще третий, он…

Третьего Марьяна разглядеть не успела.

А дальше – сплошная вата. Сквозь которую Марьяна едва слышала мужские голоса.

– Батя, ты что натворил, я вас на пять минут двоих оставил!

– Костя, вызывай скорую.

– Какая к черту скорая, она когда приедет! Вон клиника. Давай туда.

– Вверх по лестнице?

– Да!

И Герман несет ее вверх по лестнице. И отчего-то дурацки и не к месту вспоминается седьмое небо. И сквозь вату пробивается только одна ясная мысль-мольба-требование: «С ребенком… с ее девочкой.

***

В клинике они поначалу произвели переполох. Костя кричал администратору: «Позовите Юсю!», Герман не понимал, как какая-то Юся – так могут звать только собаку или кошку – может помочь, а потом в холле появилась брюнетка с белом брючном костюме и с сердитыми светлыми глазами. Мгновенно оценила ситуацию и кивнула:

– За мной.

В каком-то кабинете – где было несколько кушеток, разделенных белыми матерчатыми перегородками – Герман опустил Марьяну на одну из этих кушеток.

И наступила вдруг оглушительная тишина. Такая, которая буквально давит на уши. Давит и пульсирует в висках каким-то почти невыносимым виброшумом.

Что же он наделал...

– Вот что ты натворил! – вслух озвучил его вопрос сын. – Зачем ты так?!

Герман что-то буркнул – он сам не смог бы разобрать, что именно – но Костя этот звук как-то интерпретировал.

– Ты себя со стороны не видел! У тебя лицо от злости перекосило! Даже я бы напугался. Как ты мог так с Марьяной!

– Не начинай! – простонал Герман. – Самому тошно.

Он медленно сполз по стене и опустился на сиденье. Костя сел рядом. И вдруг неожиданно обнял отца за плечи.

– Там девочка. Моя сестренка.

Герман мог только выматериться – от бессильной злобы на себя. Идиот. Клинический идиот!

– Как не стыдно ругаться при ребенке, батя.