Есенин: Обещая встречу впереди

Впечатления были настолько сильными, что друзья бросились его целовать, гладить, обнимать.

Потом вдруг исчез — все подумали, что сбежал с праздника."

"Хозяйка дома тихо нашла Либединского и шепнула: он в соседней комнате, тебя зовёт.

Либединский прошёл туда.

Есенин рыдал.

— Что с тобой? — не понял Либединский.

Его позвали не как самого близкого, а как самого чужого в этой компании.

Что скажут близкие, Есенин и так знал.

Но, может, этот нашёл бы другие слова — такая была надежда.

— Ничего не выйдет, — повторял Есенин, задыхаясь от плача.

— Из чего? — ошарашенный, переспрашивал Либединский.

Что должен был ответить Есенин? «Из моей жизни»? Он ведь об этом рыдал.

Но разве так скажешь?

— Из этой чёртовой свадьбы.

— Так не женись, — простодушно сказал Либединский.

Никакого разговора не получалось. И не могло получиться.

Но всё равно поговорили.

— Так надо, — повторял Есенин. — Так надо.

Вытер слёзы. Вышли к гостям.

* * *

25 июля 1925 года Есенин и Толстая выехали на Кавказ.

Проезжая Таганрог, Софья пишет матери:

«Мама, дорогая, второй день к концу.

Москва кажется дьявольским, кошмарным сном. Будущее в тумане. А настоящее удивительное — так тихо, тихо, спокойно и дружно. Едим, спим и оба безумно счастливы отдыхом. Никакого пьянства, никаких разговоров, огорчений — всё, как в хорошем сне…»

Это ж надо довести до такого невесту: полтора дня не пил — и она уже вне себя от радости.

28 июля прибыли в Баку и вечером того же дня отправились на дачу Чагина в Мардакяны.

Чагин за рулём автомобиля.

У Софьи определённо имелся если не в широком смысле литературный, то как минимум эпистолярный дар: «Это 50 вёрст. Ехали ночью. У меня всё, как во сне, осталось. Сперва Баку — узкие, узкие улицы, плоские крыши, специфическая южная ночная толпа. Потом окраины, заводы, фабрики, рабочие посёлки и… промысла. Огромные нефтяные озёра и вышки. Лес вышек. Всюду огни, стук черпалок и лёгкие стройные силуэты вышек. Это сказочно красиво. Я думаю, что глаза всех русских художников плохо выбирают темы.

И сколько их, вышек! Ужас! А потом огромная каменистая, голая, выжженная степь. Даль неоглядная, тишина, торжественность библейские, и медленно тянутся в город персидские тележки с фруктами… И все они расписаны разными красками и удивительными рисунками».

Доехали — и ахнули: дом с огромным садом, бассейнами и фонтанами.

Наверняка вся эта роскошь до революции принадлежала какому-то местному беку.

Толстая: «…удивительные Мардакяны — это оазис среди степи.