Есенин: Обещая встречу впереди

Возле телефонной будки Есенин попытался её обнять, привлечь к себе.

Она мягко, но неумолимо убрала его руки.

Ни она не произнесла ни слова, ни он.

Есенин вернулся за стол. Сидел притихший, не прикасаясь ни к еде, ни к вину.

Толя посмотрел на него внимательно и чуть иронично. Всё сразу понял.

* * *

В остальном всё, казалось бы, складывалось отлично.

Нужно было только найти крышу над головой, чтобы не ютиться у Гали; остальные пути казались открытыми.

Количество его читателей и поклонников стремительно возросло.

Чем бы ни завершилась встреча с Троцким, всё равно она дала твёрдое ощущение, что он, Есенин, может с полным основанием обращаться к вождям.

Наконец, в России, даже с учётом некоторых прежних прегрешений, у Есенина всё-таки не было репутации дебошира, антисемита и скандалиста.

Про есенинское хулиганство люди знали только из его стихов. Но стихи эти пока ещё могли казаться игрой, позой и, как в статье Троцкого, воспринимались с теплом и пониманием.

И вдруг — совершенная неожиданность: публикация в «Правде» от 28 августа.

Не смертельная, но ужасно обидная: фельетон Иосифа Оршера «Сергей Есенин в Америке: Личные воспоминания. Напечатано на правах декрета в „Известиях ЦИКа СССР и РСФСР“».

Оршер пародировал язвительно:

«Наш пароход (почти вдвое длиннее Тверской с Ямскими и впятеро шире Ходынки) ещё не успел подойти к берегу, как около ста тысяч человек с записными книжками и фотографическими аппаратами бросились с американского берега в воду и поплыли к нам навстречу.

Это были фотографы и репортёры.

Карабкаясь на пароход, точно желая взять его приступом, они кричали:

— Где здесь мистер-товарищ Есенин, величайший поэт, которого не было со дня сотворения мира и не будет до скончания его?

Толкая и топя друг друга, фотографы и репортёры влезли на палубу. Я вышел к ним, и они ахнули от восторга, увидев моё телосложение."

"Фотографы попросили меня отогнуть немножко от моей лебединой шеи дорогие кружева моего матинэ. Я это сделал, и они были ослеплены белизной моих плеч и классической правильностью моих форм.

Палуба огласилась криками:

— Венера Милосская!

— Фрина!

Все в один голос решили, что при царском правительстве московские купчики ни за что не выпустили бы из России такого красавца.

Фотографы стали снимать меня… Меня удивило, что они фотографировали почти исключительно мои ботинки, брюки и другие части моего туалета.

Когда я обратил внимание на это обстоятельство, они сказали:

— Мы снимаем лучшее, что у вас есть.