Есенин: Обещая встречу впереди

Есенин сразу спросил, не ставит ли он Галю в неудобное положение своими ночёвками.

Она спокойно ответила:

— Нет.

С 27 августа Есенин периодически являлся туда спать, но вещи ещё не перевозил — едва ли в той комнатушке было место для есенинских чемоданов. Да и Назарова пока не съехала.

На разных стенах в комнате Бениславской висели два портрета — Есенина и второго Сергея — Покровского.

— Это кто? — поинтересовался Есенин.

Галя — девушка безупречно честная и с великим достоинством — спокойно ответила: человек, с которым близка.

Есенин кивнул и ничего не сказал.

Так и спал — под чужим портретом.

Поначалу Сергей и Галина близких отношений не возобновляли: он заявлялся к ней как к другу. Ему показалось, что здесь, даже под фотографическим приглядом любовника Бениславской, ночевать всё-таки проще, чем с родным Толей — но при чужой семье, в Богословском.

* * *

Целуя Галю в щёку и покидая утром комнату в Брюсовском, Есенин шёл обедать, кормить неотвязного Приблудного, потом отправлял Ваню гулять куда глаза глядят и направлялся к Миклашевской.

Встречал её после репетиций; куда-то шли, иногда ужинали вместе, но по большей части гуляли.

Он давно уже ни за кем так не ухаживал.

Она казалось задумчивой, спокойной, почти ласковой — но нельзя было даже подумать о том, что к ней можно прикоснуться.

Сам не заметив, Есенин всерьёз влюбился.

Говорил ей: «Я с вами, как гимназист».

Его удивляла её последовательная недоступность; но странным образом всё это ещё и радовало — казалось каким-то таинственным, по-настоящему поэтичным.

Ничего лучшего после периода, ознаменовавшегося стихами «Пей со мной, паршивая сука…», и придумать было нельзя."

"В том августе к Есенину придут строчки: «Что ж так имя твоё звенит, / Словно августовская прохлада…»

Вскоре напишется целый цикл чудесных чувственных стихов, который получат название «Любовь хулигана».

Миклашевская его будто укротила, смирила.

Есенин при ней, словно воспроизводя её настрой, вёл себя тише, мягче, говорил чуть слышно.

Раз зашли в студию Сергея Конёнкова.

К удивлению хозяина и вопреки уже сложившимся традициям, Есенин там не балагурил, не шумел и тем более не требовал вина.

Конёнков всё косился: не заболел ли наш Серёжа?

(Когда приводил Зинаиду или Айседору, всё было иначе.)

На следующей прогулке Есенин с Миклашевской заглянули в недавно открытый кабачок «Нерыдай».