Есенин: Обещая встречу впереди

Сам всё придумал — и сам завершил звонким аккордом.

Айседора присела и, не говоря ни слова, смотрела на Есенина умоляющими глазами: прости, прости, прости, я больше так не буду.

Великая танцовщица, новатор, богиня… А присмотреться — женщина.

«Русская любовь», — по слогам выговорила Айседора, протягивая руки к вернувшейся Лизе.

Есенин сплюнул и сел на место.

Свадьбу было не отменить.

За пару дней до неё Айседора, смущаясь, попросила Шнейдера:

— Вы не могли бы исправить? — и протянула свой паспорт.

«1877» превратилось в «1887».

Айседоре стало 37.

Маленький подлог, а «Езенину» будет приятно.

Брак регистрировали 2 мая в Хамовническом совете неподалёку от Пречистенки.

Фамилию оба взяли двойную, стали Есенины-Дункан.

Есенин действительно был её первым официальным мужем. Первый муж и — минус семь лет: плохо ли. Страна чудес — Советская Россия.

— Теперь я Дункан! — ликовал Есенин, выйдя на улицу.

— Изадора — русская толстая жена, — хвалилась Дункан по-французски и тоже хохотала.

Созвали гостей.

Даже Лизу Стырскую уговорили прийти: три раза позвонил Сергей, три раза Айседора — вымолили прощение.

Айседора подарила ей бутылку шампанского и свой портрет, где по-русски написала «Есенина».

Чокались, кричали «горько!» — но Есенин раз за разом ставил на стол едва пригубленный бокал.

Веселились до утра. Всех желающих оставили ночевать.

Ближе к полудню поднялись и снова до самого вечера праздновали.

На удивление, в эти два дня Есенин так и не напился.

Близость отлёта так его дисциплинировала? Или усталость от алкоголя?

Клюеву в эти дни напишет, что «запойная болезнь» сделала его совершенно «издёрганным».

Обе причины верны.

* * *

7 мая Есенин и Дункан наносят последний визит к Мариенгофу в Богословский.

Толя и Анна собираются на Кавказ и в буквальном смысле сидят на чемоданах: те, переполненные вещами, не закрываются, приходится уминать собственным весом.

"Есенин в шёлковом белом кашне, Изадора в клетчатом английском костюме — трезвая, безупречная пара.

Даже язвительный Мариенгоф отметил, что Дункан выглядела помолодевшей — будто Шнейдер не только в паспорте скостил ей семь лет.

Мариенгоф протянул Есенину стихи про «тяжесть, тяжесть, тяжесть», написанные загодя.

Последние строки там были в известном смысле пророческими:

…А вдруг —

При возвращении

В руке рука захолодеет

И оборвётся встречный поцелуй.