Агония Хана

Он мог быть совершенно без кожи, он мог быть без лица, без тела и без костей. Я бы узнала его. И все эти жуткие развороченные шрамы исчезают один за другим, на лысой голове отрастают волосы, исполосованные губы становятся чувственно изогнутыми… И я вижу своего Тамерлана. Он здесь…ЭТО ОН…пришел за мной. НО ЧТО ЖЕ ТЫ СДЕЛАЛ С СОБОЙ? ЧТО ТЫ НАТВОРИЛ, ТАМЕРЛАН? ЗАЧЕМ? Какой же ты сумасшедший…До дрожи хочется провести руками по его шрамам, по его ранам и ожогам. Так хочется, что я сжимаю и разжимаю пальцы."

"Слезы застилают глаза, наполняют их туманом, все тело начинает дрожать, и я чувствую, как вся соль моей любви к нему, моей дикой одержимости этим сумасшедшим психопатом катится по щекам, струится по шее.

Я захлебываюсь этой солью и вижу… вижу, как чернота мутнеет, как из узких глаз точно так же сочится боль…вся наша с ним общая боль. Впервые вижу его слезы. Они смешиваются с грязью и кровью, сочащейся из порезов, которые нанесла ему я. Все это время его ладонь сжимает мои волосы на затылке, а другая рука заламывает мою руку за спину…ту руку, в которой я держала крышку.

Израненный, уставший, измазанный грязью это он там внизу сражался за меня, он рисковал своей жизнью. Боже мой…я надеюсь, ты знаешь, что делаешь, любимый.

Губы дрогнули, и я увидела, как его голова слегка качнулась, запрещая мне говорить…Я знаю. Знаю, что говорить нельзя. Иначе зачем бы ты терпел такую адскую боль, стирая черты своего лица, делая себя неузнаваемым. Сумасшедший, чокнутый…какой же ты ненормальный.

Как же дико я люблю тебя, Тамерлан. Ты слышишь? Слышишь, как я кричу, что люблю тебя? И пальцы на затылке шевелятся в ласке, гладят волосы. Такой мимолетной и нежной ласке, что становится больно, как от самой невыносимой пытки.

– Хватит любоваться! Давай! Вые*и ее! Ты! Хренов зверюга! Покажи, какой ты в постели!

– Та он кастрат. Эй! Заберите у него телку и отдайте нам!

– Дааа! Отдайте нам! Мы сами ее отымеем!

Исполосованные губы сжимаются в скорбную линию, челюсти дергаются от напряжения.

Но я вижу только его глаза. Они кричат, они вопят так громко, что кажется, у меня разорвётся сердце от его крика. И эти глаза…они знают меня, они знают свою Ангаахай.

И все. И больше ничего не страшно. Весь мир может взорваться. Рывком поднял за шиворот с пола, толкнул к задней стене клетки. Смотрит только в глаза, тяжело со свистом дыша, так, что огромная грудь, покрытая вывернутыми шрамами от ожогов, бешено вздымается. Он не прекращает…плакать.