Синий бант

Майя договорится о подмене ее в оркестре на несколько дней, и они все вместе махнут в Альпы, будут жить в шале, кататься с гор на лыжах и пить обжигающий и пахнущий пряностями глинтвейн. Юне, конечно, глинтвейн не полагается, зато полагается горячий шоколад. В честь зимнего отпуска. Но все это будет потом.

А сейчас Илья стоял около серебристого «мерседеса» и ждал жену и сына. В этом году зима порадовала снегом, поэтому Новый год был без слякоти и унылых грязных луж. В общем, настоящий. В пять уже темно, но фонари ярко освещали парковку, и Илья наблюдал, как снег хлопьями летел на капоты машин.

А потом:

– Папа!

И запоздалый жест Май, которая не успела схватить ребенка за шарф. И Юня уже на руках у отца, тыкается холодным носом ему в шею, словно отогревается, обнимает крепко за шею и тараторит:"

"– Папа, папа, так жалко, что ты с нами не пошел! Там такой смешной китайский танец был! Мандарины сыпались из карманов и все смеялись, – а потом прислонил свои губы к самому уху Ильи и прошептал: – А еще там девочка была с глазами-звездочками.

И мальчик, который мечтает о крысе, а ему никто не покупает, а мне купили сладкую вату.

Май уже стояла рядом. И двое взрослых смотрели друг на друга и улыбались, а потом Илья сказал:

– Пошли.

И они пошли к черному «мерседесу», а ключи от серебристого отдали водителю, чтобы тот доставил машину к дому.

Черный же взял курс на один из центральных, старейших и знаменитейших универмагов страны с высокой стеклянной крышей, с кучей самых разных магазинов, с красивыми прилавками, конфетами, елочными игрушками, кафе и даже… даже маленьким луна-парком около огромной новогодней елки.

Увидев карусель, Юня замер. Единственное, что сказал:

– Я думал, на них катаются только летом. А это рождественская?

Да, эта была рождественской, настоящей и сказочной одновременно, и Юня засмеялся, когда чуть приподнялся в своем самолетике над полом и начал кружиться.

А Май бегала вокруг карусели, пытаясь найти удачный ракурс и сфотографировать сына – успеть.

Илья стоял чуть в стороне и за всем этим наблюдал: видел, как чуть покраснели от возбуждения щеки жены, слышал восторженный смех сына, и внутри привычно начало щемить. Там постоянно болело за них – за Май, которая всегда будет младше, и он в ответе, за Юню… Они с Майей не сразу поняли, что их ребенок не обычный, не такой, как все. Юня научился читать в три года – сам, по детским книжкам с большими картинками и почти такими же огромными буквами.