На волнах оригами

Люблю, когда такие гордые неприступные девки, как ты, поступаются гордостью или что там у вас в мозг вмонтировано? Ну, то, что отвечает за: «Я не такая, как все»?

«Да заткнись ты, горилла», – раздраженно подумала Журавль, которая прилагала все свои внутренние усилия, дабы не вскочить на ноги и не вырвать язык этому наглецу. После слов Рыла она была уже в шаге от этого, а потому срочно начала заниматься самопрограммированием, твердя про себя:

«Я сплю. Я не слышу тебя. Я ничего не слышу. Я восхитительно спокойна.

Но это не особо помогало.

– Если бы ты не маялась дурью, у нас могло все получиться, – горячо сказал Келла.

Эти неожиданные слова задели Ниночку за живое – словно пламя коснулось беззащитной руки, оставив на ней красный след. И ей оставалось лишь стиснуть зубы.

Девушка не видела, как его пальцы в некоторой нерешительности замерла над ее коленом, но молодой человек так и не притронулся к нему, хотя к этой девчонке его тянуло нереально.

«Заткнись, я сказала», – зло приказала Нина, которой совершенно не нравились его слова.

– Береги себя, Журавль. Не позволяй больше придуркам прикасаться к тебе, – зачем-то сказал барабанщик. – Мускула-кун должен порвать его за тебя.

«Молчи!» – кричал внутренний голос девушки.

И Келла вновь словно прочитал ее мысли – и больше не проговорил ни слова, посидел еще немного рядом, а после ушел на лоджию, к Рэну, который, судя по слабо слышащимся голосам, с кем-то разговаривал.

Эти двое быстро покинули номер, оставив пылающую яростью Ниночку в одиночестве. В гордом одиночестве, естественно.

А отвертку Келла забрал себе.

Когда дверь за парнями закрылась, в нее полетели подушки – одна за другой. А после Журавль как-то вдруг внезапно замерла, села на постели, закинув ногу на ногу, и долго сидела, вцепившись пальцами в мягкие простыни.

В комфортабельном номере гостиницы Нина, не будь дурой, осталась до утра, так и не заснув, а просто полулежа на кровати и глядя куда-то мимо включенного экрана телевизора.

"Нина не устраивала истерик, не рыдала, не кричала от злости, не кидала вещи – то ли перегорела, то ли те эмоции, что вызвала в ней последняя встреча с Ефимом, затаились глубоко внутри, не желая показываться.