Все, что мы когда-то любили

Идти ей было некуда, и Журавлев ее пожалел – предложил переехать в Очаково, а что делать? Спишь с женщиной – отвечай. Хоть как-то отвечай, хоть чем-нибудь.

– Живи, – бросил он коротко, – пока не найдется приличная комната.

Но комната все никак не находилась: то дорого, то на выселках, то плохие соседи. В общем, Лиана застряла у него на целый год. Почти ежедневно заводила разговоры о прописке и намекала, что неплохо бы сходить в загс. Журавлев включал дурака и вскоре почти перестал скрывать, что тяготится ее присутствием.

Кстати, из ресторана она скоро уволилась. На вопрос «почему?» залилась слезами:

– Лучше не спрашивай.

Она напоминала ему красивую и ленивую домашнюю кошку – толку ноль, одна шерсть и грязь, никакой привязанности к хозяину, сплошное равнодушие. В общем, любить не за что, только если ты – отъявленный кошатник. Кошатником Журавлев точно не был.

Говорить с ней было совершенно не о чем. Вообще! Ни одной общей темы, ни одного совпадения.

Ушло и последнее – желание. А она все жила, не уходила. Обижалась, плакала, а не уходила.

И вот тут появилась ее мамаша. Крашеная пергидрольная блондинка с хриплым, скандальным голосом и повадками базарной торгашки. Мамаша приехала навести порядок. Какие там потомственные врачи, какой дедушка-профессор, какая квартира в старой Риге! Жили они в пограничном Себеже, в однокомнатной квартирке на окраине городка.

Бабой она была ушлой, с перекалеченной судьбой, приспосабливающейся выживать, а куда деваться?"

"Никому не верила, всех ненавидела, считая виновными в своей несчастной судьбе, подворовывала на работе, спала за небольшие деньги с местными рыночными кавказцами, да и вообще с кем придется.

Но вот последнего у Лианы (кстати, по паспорту она оказалась Лидией), увы, не наблюдалось. Совсем.