Все, что мы когда-то любили

Слушал пение птиц, жужжанье стрекоз, отдаленный звук пилы, мычание стада. Он вдыхал густой, словно медовый, запах полевых и горных растений и снова уплывал в сладкую дрему.

По возвращении они снова садились за стол, и все его мысли, что сегодня больше ни-ни, исчезали как не было. Потому что отказаться от нежнейших, тончайшего теста, хинкали было невозможно, как и от острого, обжигающего огненным перцем ярко-красного харчо. И от сациви, и от жареной форели, которой делился сосед-осетин Тимур, который когда-то был влюблен в Тамрико.

Когда Журавлеву надоедало безделье и перемещение от гамака к кровати, он садился за стол и помогал Тамрико – чистил миндаль, сливу на соус ткемали, лущил горох, или вынимал косточки из абрикосов, или рубил мясо на хинкали. И все это время они болтали. Точнее, болтала Тамара, он слушал. Журавлев был не из болтливых.

Тама держалась изо всех сил, но любопытство, которое она всячески старалась скрыть, все-таки прорывалось. Тогда начинались вопросы. Почему расстался с первой женой? Как общается с дочкой? Дает ли деньги и сколько? Почему расстался со второй? Не были расписаны, гражданский брак? А почему? Некрасиво, женщина должна быть спокойна. И почему там не было детей? Детей должно быть много.

Он старался отвечать коротко:

– С первой до некуда банально – она мне изменила. А что тебя так удивляет? Хорош собой и хороший человек? Брось, Там! Что ты про меня знаешь.

А вторая, гражданская – он имел в виду Киру – сложно там было. Все сложно. Но человеком она была прекрасным! Была и, слава богу, есть. Мы до сих пор общаемся – как друзья, разумеется. А все остальные… Не о ком говорить.

За столом Тамрико непременно покрикивала:

– Ты что полкартошки срезаешь? Поросятам? Они не голодные! Ты как чистишь орехи? Весь пол в скорлупе – ты что, криворукий?

Вечером перебирались в дом, к телевизору. Смотрели кино.