За тобой

Давид кожей чувствовал, что она может стать той ещё проблемой… И поэтому безопасней всего для него было бы купировать свой интерес сейчас, не дав масштабироваться ни этому самому интересу, ни вытекающим из него последствиям. Но Давид пока не понимал, каким образом это сделать. Вчерашний вечер занимал все его мысли. Возможно, именно из-за этого его сегодняшняя лекция не удалась, а вовсе не из-за внезапной оттепели.

Давид собрал в портфель распечатки и свой макбук. Прошёл гулкими коридорами, пешком спустился на четыре этажа — толпиться в лифте не хотелось, и только в машине вспомнил, что опять забыл включить звук на телефоне.

А там сразу несколько не отвеченных. От бывшей жены (в топку), старшей дочки (надо не забыть перезвонить) и из конторы (этим что ещё надо?). Но, что главное, от Стаханова. Одного из первых студентов Давида, которого тот попросил приглянуть за избитой подругой Бэллы.

— Тимофей Игоревич? Это Гройсман… Есть минутка?

— Минутку найду. Вы как знали, Давид Ефимыч. Я как раз решил чего-нибудь закинуть в желудок.

Никаких сил нет после дежурства.

— Знакомая песня. «Что-нибудь» — это часом не столовские пирожки бабы Мани?

— Они! — хмыкнул Тим.

— Тогда не буду тебя отвлекать, — отбросил политес Давид. — Как там наша пациентка?

— Хреново. Вы вообще её откуда знаете?

— А что?

— Травмы там весьма… хм… специфические.

— Давай поподробней, Тим. Я в телепатии не силён. Её не только избили? Я прав?

— Ага. В точку. Я… чёрт. Кажется, ведь всё уже видел, а такие случаи один хрен всю душу вынимают…

Следующие пару минут Тимофей Игоревич скрупулёзно расписывал все повреждения и поставленные диагнозы.

А Гройсман внимательно слушал.

— Мы, конечно, сделали всё, что могли: обследовали, мазки взяли, в полицию сообщили, как полагается, ну и лечение назначили, само собой. Но вы же в курсе, Давид Ефимыч, что после такого голову первым делом лечить надо. А тут вы больше, чем я, понимаете. К тому же она ведь настояла на выписке. Я ей теперь не указ.

— Как на выписке?

— А вот так.

Прям с утра потребовала её выписать.

— Чёрте что! — возмутился Гройсман.

— Госпитализация — дело добровольное. Не мог же я её приковать к батарее, — пожаловался Тим.

— Да, конечно. Я не на тебя ругаюсь. Не бери в голову.

Ругаться на Тима и впрямь было бессмысленно. Как он и сказал, ни один врач не имел права удерживаться пациента в больнице против его воли. Демократия дошла до того, что буквально на каждую процедуру нужно было получать письменное согласие.