Расплачивайся. Сейчас.

- Поэтому прекращай сопротивляться и принимай то, что и так принадлежит тебе, - мягко сжимая мою дрогнувшую ладонь, Лонго аккуратно повел меня за собой.

И мне хотелось многое сказать. Например то, что дети не должны расплачиваться за ошибки и проблемы своих родителей, но… для настолько разрывающего в клочья разговора сейчас явно было не время и не место, ведь я, находясь рядом с этим особняком, почувствовала, как меня эмоционально начинает разрезать на части. Плавя мысли. Изувечивая их теми воспоминаниями, которыми я до сих пор была отравлена.

Вся недвижимость, которая принадлежала моему отцу, если не считать территории и дома во Фьезоле, уже давно исчезла. Это произошло еще когда я была ребенком. Позже, пытаясь разобраться, что же случилось, узнала, что мачеха все продала, якобы для того, чтобы спасти приходящий в банкротство бизнес отца. То есть, она все тонко и ухищренно отмывала.

А этот особняк она купила якобы на свои деньги. На те, которые, как мачеха утверждает, получила со своих салонов красоты.

По документам все верно, но я ведь понимала, что это не так. Все благополучие мачехи и моих сводных сестер это отмытые деньги, оставленные после отца.

Но в детстве я этого не понимала. И тогда мне каждый день особенно четко давали понять, что я в этом доме никто. Что я там живу лишь по той причине, что мачеха благоразумно выполняет свои обязанности опекуна и кормит, одевает бедную сиротку. Иногда Илерия даже говорила, что в детдом могла бы меня отдать, но по своей доброте этого не делает.

И этим заставляла меня чувствовать себя обязанной ей.

Позже я осознала, что, нет, она не могла отдать меня в детдом, ведь в таком случае лишалась права хоть каким-то образом отмывать деньги моего отца. Но на чувствах ребенка она играла изощрено. Так, что я чувствовала себя особенно никчемной. Лишь пылью или вовсе грязью. Тем, чего бы не было, если бы не ее доброта.

И вот, когда мне наступило пятнадцать, Илерия прогнала меня из этого дома. Причин было несколько. Во-первых, как позже оказалось, мачеха уже все отняла у меня и я стала бесполезна.

Во-вторых, мое нахождение в ее особняке, ей явно было неприятно. Я для Илерии была чем-то сродни бельма на глазу. В-третьих, я уже была достаточно взрослой, чтобы начать задавать вопросы. Спрашивать, что произошло с наследством. А мачехе все это не нравилось. Причем настолько сильно, что, когда я сказала, что такое банкротство дел моего отца очень странно, она превратилась в разъяренную фурию.