Прощай, предатель! (СИ)

Так что пока ты не дашь ей это охуенное чувство надежного самца и не перестанешь создавать ей новые проблемы, хрена с два она тебя простит, усeк? Накосячил — реабилитируйся сначала. Вот скажи, к примеру... ты хоть нормально прощения у нее попросил? С чувством, толком, расстановкой и железобетонной клятвой больше ни-ни? Женщины такое ценят.

— Я ей сразу сказал, что люблю только ее, — раздраженно цежу сквозь зубы. — Объяснил, что Нонна ничего не значит и больше ее не потревожит. Но потом приехала мама... и Мару привезла.

Плохишев заинтересованно присвистывает.

— А-а... это та самая, которую маман тебе еще до Дашки постоянно сватала?

— Ну. Достала в край.

В дверь аккуратно стучат, и на пороге кабинета показывается моя новая цербероподобная секретарша. Суворова Ирина Петровна. Огромные очки с сильно увеличивающими глаза линзами придают ей сходство с черепахой. Или бесполым инопланетянином.

— Марат Евгеньевич, ваш чай, — демонстрирует она поднос с заварником Плохишеву.

— Поставьте там, — киваю на стол, и она бросает крайне неодобрительный взгляд на полупустую бутылку коньяка передо мной.

«Ай-яй-яй, Владан Романович, кто ж бухает-то в рабочее время? — так и читается на ее суровой черепашьей физиономии. — Нехорошо-о-о... »

На долю секунды у меня даже мелькает абсолютно нелепый порыв спрятать бутылку под стол. Как будто она строгий завуч, а я — тупой, вечно косячащий двоечник. Но ничего подобного, естественно, я не делаю.

— Короче, Мара снова на меня вешаться начала, целоваться полезла, — поворачиваюсь к Плохишеву.

— Так, — Плохишев отталкивается от подоконника и стремительно подходит к столу. — Завязывай с алкоголем, Влад, а то тупишь. На вот, чайку крепкого черного попей, полегчает.

Он пододвигает поближе ко мне поднос, а сам сгребает бутылку со стола и нагло передает ее Ирине Петровне. Та принимает неожиданное подношение с невозмутимым спокойствием, достойным ее суровой фамилии.

— Плохиш, ты охуел?!

Пошатнувшись, я резко поднимаюсь с кожаного кресла и задеваю поднос. От толчка заварник тут же заваливается набок, и тёмно-коричневый кипяток выплескивается мне на брюки.

— Блядь!"

"Чайный снаряд ошпаривает пах и бедра так ощутимо, что я скорее рычу, как зверь, чем выдаю внятный человеческий мат. Кожа чертовски горит и зудит под плотной тканью брюк, намекая на ожог средней тяжести.