Развод и девичья фамилия

Голова болела от этих пророчеств и еще от того, что вчера в подъезде его дома – бывшего дома – застрелили начальника его жены – бывшей жены, – и менты решили, что это именно она его застрелила, а потом он нос к носу столкнулся с ее любовником, а утром проснулся от того, что желание было почти невыносимым, как когда-то, когда все еще было хорошо, и он гордился этим желанием, и любил Киру, и хотел ее днем и ночью – всегда.

Пробормотав какую-то прощальную, привычно-вежливую фразу, Сергей вышел на площадку, и тут у него в кармане зазвонил мобильный телефон.

– Сергей, – быстро сказала Кира, – они нашли какую-то записку, в которой я угрожаю Костику. Приезжай прямо сейчас. Можешь?

Батурин смотрел в окно, и его затылок красноречиво выражал все, что он думает.

Кира была совершенно уверена – думает он о том, что теперь главный он, Григорий Батурин, а вчера Костик грозился его уволить и делал какие-то непонятные пассы, и закатывал глаза, и многозначительно смотрел в потолок, и намекал на то, что на его, батуринском, месте хотел бы видеть Киру.

И еще он думает, что ему некогда будет возиться с Кирой Ятт, и выяснять ее причастность к убийству, и оправдывать ее, если понадобится оправдывать, и искать доказательства, и выяснять подробности.

Теперь у него на руках журнал, и до тех пор, пока Володя Николаев, владелец и бывший главный редактор, а ныне простой американский миллионер, не прислал никого на его место, он, Батурин, здесь командир."

"Он командир, на лихом коне, с шашкой и развевающимся знаменем впереди всех, и нужно быстро определиться, в какую сторону скакать, и каким флагом махать, и что делать, если налетят вдруг лихие махновцы из Думы или Минпечати, и у кого можно поживиться салом и гусями, а кого лучше бы оставить в покое, а с кем и поделиться добычей.

Григорий Батурин отлично знал, что он хороший журналист и амбиций у него целый воз. Особенно этих амбиций прибавилось после того, что тогда с ним случилось, и больше всего на свете ему хотелось доказать неизвестно кому – всем, – что он еще на что-то годен, кроме того, что на самом деле умел, чему полжизни учился и что пришлось в одночасье бросить – навсегда.

Трудно делать вид.

– Ну что? – спросил он, повернулся, опираясь на свою палку, и оглядел кабинет.