На санях

Сейчас он воображает себя покойником, пишущим с того света, и всё время настраивает себя на эту волну. Ему зачем-то необходимо гноиться на кого-то, находящегося рядом. На мать, слава богу, не хочет — остается только пасынок. Может, со временем выйдет из роли и снова станет человеком. Надо перетерпеть.

Сегодня, пятнадцатого марта, еще и выдался первый солнечный, по-настоящему весенний день. С заоконных сосулек капало, из открытой форточки пахло свежестью.

Мать отправилась на работу. Потом кто-то позвонил Рогачову.

На улице — красота. Журчат ручьи, слепят лучи, и тает снег, и сердце тает. Грязно только было очень. И скользко. На полдороге к метро нога соскочила с бровки — и в лужу, по щиколотку. В ботинке захлюпало. Обругав себя за растяпство, Марк побежал обратно — переобуваться. Перед тем как войти в квартиру снова выматерился — он еще по рассеянности, оказывается, дверь на ключ не запер. Совсем в облаках летаю, ангел херов.

Разулся на пороге, чтоб не наследить на линолеуме чавкающим ботинком, вошел бесшумно.

И услышал звуки из кабинета. Так это Рогачов дверь не закрыл! Тоже зачем-то вернулся.

Собирался тихо надеть кеды — по крайней мере в них не промокнешь — и так же бесплотно исчезнуть, чтоб не вступать с отчимом в разговоры, но из кабинета донеслось странное. Там кто-то негромко пропел: «Не счесть алмазов в каменных пеще-ерах». Тонким голоском, никак не рогачовским.

Заинтригованный, Марк приоткрыл дверь.

Полуобернувшись от письменного стола, с ворохом бумаг в руках, на него уставилась Маша-Мэри, дочь этой, как ее, Антонины Афанасьевны. На стуле лежали куртка и шапка. А Рогачова не было.

— Оп-ля, — сказала остроглазая девица. Сегодня она была в свитере и длинной джинсовой юбке. — Случай на улице Неждановой. Никогда Штирлиц не был так близок к провалу.

Ни малейших признаков смущения. Еще и оскалилась. Растерян был Марк.

— Как ты сюда…

Преспокойно ответила:

— Ключ уперла.

— А за…чем? Что тебе тут нужно?

Положила бумаги, приблизилась. С любопытством стала его разглядывать."

"— Чуднó. Ты моего папу знаешь, хоть он тебе чужой дядька. А я — нет. Не сильно больше, чем население самой читающей страны миры. Что типа есть такой писатель. Целую папку газетных вырезок про него собрала, тайком от маман. Она-то про него aut nihil, aut бяки всякие. Я воображала себе Льва Толстого.