На санях

Прекрасные лошади из лейб-конюшни нетерпеливо переступали тонкими ногами, на лаковой алой дуге позвякивали серебряные колокольцы.

Больную уложили в сани.

— Укутать плотнее! Подушки — сюда. Где грелка? — распоряжался доктор. — В ноги, в ноги!

— Нет, нет, — сказала великая княгиня, когда он стал усаживаться рядом. — Простите, милый друг, но я должна быть одна.

Он сердито ответил:

— Вот уж это ни за что! Я вас, голубушка, ни на минуту не оставлю. И мы договорились: только до набережной и сразу назад… Эй, езжай без тряски!

Тронулись.

Упряжка будто затанцевала па-де-труа: коренник грациозно потряхивал гривой, пристяжные шли боком, по-лебединому выгибая шеи. Но Добрынин тройкой не любовался, он не сводил взгляда с больной. А она снова смежила веки.

Губы шевелились.

Он придвинулся, разобрал:

— Катя, Катенька, Катя…

Врач просунул пальцы в рукав ее шубы — потрогать пульс.

— Знаете, я всю жизнь, много лет, горевала по Саше, Ане, Маше, Лизе, моим дорогим дочерям, умершим так рано.

 — Елена Павловна говорила с закрытыми глазами — тихо, но совершенно внятно, будто они сидели не в санях, а в гостиной. — А сейчас думаю только о Кате, единственной, кто жива. Мы будем вместе, а она здесь, одна, и Бог знает, сколько невзгод и страданий ей еще предстоит вынести, прежде чем она вернется.

— Вернется? Куда вернется? — спросил Добрынин.

Не услышала.

Ехали вдоль Екатерининского канала, потом по Конюшенному, а больная всё молчала, глаз не открывала.

Добрынин держал ее запястье. Жилка билась медленно, как бывает при обмороке. Еще день, много два, потом агония, думал Аристид Петрович и перчаткой смахивал слезы.

Вот и Дворцовая набережная. Остался короткий проезд до моста — и назад.

Слева желтел фасад Зимнего, справа серебрился простор Невы.

— Я скажу им: «Во-первых, там очень красиво во все времена года, и особенно зимой», — произнес раздумчивый голос.

— Что? — повернул голову врач. — Кому скажете?

Великая княгиня смотрела затуманенными голубыми глазами на реку. Она была во власти какого-то видения. Кажется, полубредила. Но вопрос услышала.

— Им. Тем, кто сомневается, рождаться или нет. А во-вторых, скажу, там столько всего нужно сделать… Будет трудно, но оно того стоит.

Добрынин придвинулся вплотную — не скажет ли что-нибудь еще.

Нет, не сказала."