На перекрестке больших дорог

Тебе не поверят и посмеются над тобой.

– А… если я откажусь?

– Твоя Сара в тот же час попадет в камеру пыток, а ты сможешь присутствовать на этом спектакле.

Катрин с отвращением отвернулась от него. В лице Жиля, перекошенном конвульсией, было что-то сатанинское и отталкивающее.

Катрин пожала плечами и вздохнула.

– Хорошо. Я подчиняюсь. У меня, кажется, нет другого выхода.

– Ты своруешь бриллиант и принесешь его мне?

– Да, – ответила она, обессилев. – Я отдам его с надеждой, что он принесет вам несчастье. К тому же я действительно не хочу держать при себе…

Пощечина не дала ей закончить.

– Мне не нужны твои предсказания, мерзавка. Твое дело подчиняться, если не хочешь, чтобы тебя сварили живьем. Подчиняться! Слышишь? И делать это с готовностью!

От боли потекли слезы, повисли жемчужными каплями на ресницах. Она спокойно вытерла их, но в голове все еще звенели колокола. Катрин с ненавистью посмотрела на Жиля, стоявшего перед ней.

– Помоги мне раздеться, – скомандовал он, сев на скамейку и протянув ей сапог.

Катрин заколебалась, но ненадолго: она больше не могла сопротивляться. Да и к чему? Чтобы получить удар кинжалом от разгневанного шевалье? Ясно, он показывал свое превосходство, чтобы унизить ее. Вздохнув, она встала на колени.

Пока Катрин раздевала его, Жиль схватил со стола кувшин и пил вино огромными глотками. Опустошив кувшин, он отбросил его и взял другой, продолжая пить в таком же темпе. Затем схватил третий. Испуганная Катрин видела, как раздувается и краснеет его лицо, а глаза выпучиваются, словно вино текло ему прямо под кожу.

Оставшись совершенно голым, Жиль схватил со скамейки черный бархатный халат, надел его, подпоясался, затем нехорошо посмотрел на Катрин, подошел к столику, где стояли различные флаконы, и приказал:

– Теперь раздевайся сама!

Молодая женщина покраснела, пальцы сжались в кулаки. Гневный огонь блеснул в глазах, рот сложился в твердую складку:

– Нет!

Она ожидала взрыва гнева.

– Хорошо, – сказал он. – Я сделаю это сам с помощью… плетки. – И изо всей силы ударил. Длинный, гибкий хлыст просвистел над ухом, с дьявольской ловкостью обвился вокруг болтавшегося длинного рукава и сорвал его. Боль обожгла руку Катрин, с трудом сдержавшей крик. Она поняла, что вынуждена сдаться, подчиниться, иначе эта скотина забьет ее до беспамятства.