На изломе алого

Юбка у Сашки на бедрах и правда короткая, утро выдалось солнечным, летним, а ноги у девчонки всегда были на зависть другим стройные. Она усмехнулась и показала бабке средний палец:

– Пошла ты! Ворона старая! Раскаркалась…

Майку как всегда занесло. Девчонка обернулась, взметнув синие пряди на плечах, и рубанула ладонью в локоть, согнув руку в известном жесте.

– Не ворона, а тупая курица! Кудах-тах-тах! Кошелка! На, видала! Иди залезь, выгреби дерьмо из моей задницы! – она бесстыже задрала юбку и сделала вид, будто бросает это дерьмо в старуху.

Баба Лида вскрикнула и картинно охнула, схватившись рукой за грудь. Покачнулась на ногах, грузно оседая на скамейку.

– Ой! Сердце! Господи, людоньки, вы слышали?! – заголосила здоровыми легкими, наплевав на раннее утро. – Бандитки! Да вас в тюрьму сажать надо! Шалавы! Как есть блядушки и проститутки!

Вечером в квартиру к Шевцовым наведался участковый. Сашка как раз была дома – прибиралась.

Да, нет отца. Где? На заработках. Да, сейчас живет одна, но тетушка буквально сегодня утром уехала, а так приглядывает за ней, конечно, приезжает в гости.

У девушки оказался красивый голос, лишенный ужимок и кокетства, и спокойная, правильная речь, страж порядка даже заслушался. Хотел что-то еще сказать, но кивнул и распрощался.

– Какой хорошенький! – грустно вздохнула Майка, выглядывая из кухни и провожая гостя взглядом. – Вежливый. Пашку мне моего напомнил – среднего брата. Тот тоже все полицейским мечтал стать.

– А что с ним сейчас?

– Током убило в пятнадцать лет. Он бутсы себе футбольные хотел, новые, а мать не покупала. Вот и полез на столб кабель воровать, там его насмерть и шарахнуло. Мне его, Санька, так жалко было, так жалко, словами не передать. Он меня от мамки и папки всегда защищал.

На выпускной Сашка не пошла. Да и в чем идти? Ни платья приличного, ни денег, ни отца – одно шушуканье за спиной. Аттестат получила и распрощалась.