На изломе алого

Это только начало, до утра мы еще успеем вас распять. Лизать у меня с земли кокс будете, если захочу.

– Сволочь, чертов Чвырь! – вырывается у меня.

– Это жизнь, Чайка, – оскаливается Артур, заслоняя собой брата и надвигаясь ближе. – Пока еще не твоя. Но тебя я тоже поставлю на колени. За мной еще со школы должок тянется, Шевцова, пора бы его вернуть. Будешь умницей, я тебя себе оставлю, обещаю, пока не надоешь.

Он расстегивает ремень брюк, но Тарханов смеется. Передает другу косяк, подходя ко мне.

– Постой, пацан, не шустри.

Не лезь перед Ханом. Я сам ее хочу. Ну давай, девочка, – снимает с себя футболку и бросает в сторону, – открой рот и покажи зубки. Такие ли они у тебя острые, какими кажутся. Что у тебя под курткой? Давай вместе посмотрим. Раздевайся! – шипит. – Ну!

Я медленно стягиваю с плеч куртку, оставив ее накинутой на руку, и парень не выдерживает:

– На колени, сука! Я тебя научу, как бояться! Ты у меня раком ползать будешь с разорванной глоткой! Надо будет, и зубы выбью! Нагибай ее, Артур, хватит церемониться!

Они оба протягивают ко мне руки… и чудовище вырывается наружу.

Все происходит быстро. В какую-то секунду времени, которая становится выбором между жизнью и смертью, я оживаю. Когда-то отец заставлял меня проделывать на нем подобное много раз, словно знал, что защита пригодится. И сейчас мои действия доведены практически до автоматизма.

Сначала без сознания падает Чвырев, когда кастет врезается в висок парня и рассекает кожу до кости. Затем разворот, удар ногой в пах, кулаком в подбородок, в печень, и вот уже Хан утыкается лбом в пол, заливаясь кровью.

Рывок за волосы вверх и он стоит на коленях ко мне спиной, а я крепко обхватываю его шею, поймав в капкан согнутой в локте руки. Без жалости давлю на кадык, задрав ему голову, толкаю колено в позвоночник, пока из Хана не вырывается полузадушенный хрип.

– Да, урод, это мои зубки. Вот теперь поговорим.

Наши взгляды встречаются, но я знаю, что он будет молчать, даже если пройдет вечность.

Лезвие ножа застыло у самого века, направленное в распахнутый от боли глаз – черное и острое в моей безжалостной руке.

Пальцы, словно железные, сомкнуты на рукоятке, жилы натянуты. Я чувствую, как под напряженным запястьем судорожно дергается кадык и сжимается горло Хана. Вижу, как синеет лицо. Сейчас я бы с легкостью полоснула по этому горлу ножом. Это ничего не стоит. Здесь, в боксе – ничего. Тот, кто не ценит чужую жизнь, не в праве бояться за свою.

– Я сделаю это, не сомневайся, – обещаю.