Монастырь (СИ)

Было ли тебе больно в плену разбойников, Кристиан? Наверное, да – унизительно и больно. Но не так – не когда видишь тварь по имени не смерть, а человеческие слабости. Когда за каждую из них тебя наказывают – днями, годами, когда каждая твоя минута превращается в вечность. Кто ты здесь, на этой поляне? Мгновение в сияющем храме. Начинавшее закипать негодование отступило, сменяясь жалостью. И Луис отвел взгляд.

Легрэ воткнул кинжал рукояткой в землю, как раз под горлом Луиса и провозился с этим пару минут.

Юноша не мог видеть, что он делает – только чувствовать. Закончив, Кристиан осторожно прихватил юношу за подбородок и ласково припал губами к губам. Веревка Легрэ ни капли не смущала.

– Люби меня, Луис, – шепнул он сладко, – возможно, это последнее, что ты сделаешь в своей короткой жизни. – Кристиан осторожно, всего на долю дюйма отпустил голову юноши вниз, и что-то острое уперлось в его кадык. – Не шевелись. Ты меня понял?

Юноша не мог улыбнуться в ответ, но если бы была такая возможность, то он, конечно, бы открыл сейчас Кристиану двери в свою короткую жизнь.

Но те были плотно закрыты. И глаза тоже закрылись, чтобы не тонуть в бесконечном свете, который слишком ярок. В ушах зазвенела гулкая пустота. Душа, освобожденная от плоти, подошла к Легрэ сзади и провела ему между лопаток. “Тебе давно обрезали крылья, – сказала она печально. – Ты не научишься летать”.

Кристиан осторожно отпустил герцога, поднялся на ноги и встал у юноши за спиной между разведенных ног.

Ладони прошлись по бокам, лаская разогретую солнцем и любовью кожу, мягкие губы нежно коснулись ладони, согревая ее тяжелым дыханием.

Хрустальные капли стали падать вниз в ответ на ласку. Она злила Луиса, как мука. Танец... Танец слез по щекам. Искры солнца, запечатленные в утренней росе, когда туман растворяется в прохладе встающего утра. Быстрые картинки событий, где нет следов Кристиана – лишь иллюзии. Сколько иллюзий! Выйдешь ли ты из рощи? Нет... Если бы был смысл выходить, если бы там ждало счастье.

Там нет ничего... Нет дома, нет семьи, нет никого. Фернандо? Глупость... гордец, которого умолять приходится о чувствах. Выбивать их с кровью. Здесь ты, утверждающий, что любишь, но лишь ищущий себе выход твоим демонам, чтобы в ответ не ненавидели, а отвечали любовью.

Прости-прощай. Игра со смертью. Один лишь шанс. Среди корысти, политики, грязного желания. Лезвие... живое, истинно любящее... откровенное, как сверкающий храм.