Монастырь (СИ)

А потом зубы сжали чувствительную горошинку плоти, причиняя боль... кто сказал, что нежность исключает боль? Палец толкнулся резко внутрь, добавляя острых ощущений.

Себастьян хотел бы вскрикнуть, не чувствовать молнию, пронзавшую тело. Он забыл про все за эти десять лет. И теперь боль казалась еще более острой, чем обычно, словно тело соскучилось по ней и теперь искало, звало вернуться.

– Еще, – попросил аббат. – Твой романтик закопан в земле, накрыт плитой... – стон через зубы.

– Уверен? – неизвестно о чем именно, спрашивал инквизитор, нежно зализывая искусанный сосок и одновременно безжалостно растягивая уже тремя пальцами успевшие забыть такое обращение мышцы.

Сопротивление было велико, но масло его прекрасно позволяло преодолевать, не позволяя телу препятствовать вторжению.

Тело отвечало всплесками жара. Зыбкая почва смирения уходила, сменяясь пробуждением внутри неистового зверя. Себастьян откинул назад голову. Здесь, сейчас он вновь хотел ему принадлежать и отдавать себя. Зачем? Бессмысленный вопрос, когда душа дрожит, а кожа полыхает.

– Да, уверен.

Язык затрепетал над вторым соском, едва касаясь самого кончика. Раздразнить, повысить чувствительность до предела, чтобы потом вновь впиться укусом.

Себастьян выгнулся навстречу. Рельеф его мышц, его животная красота непокоренного мустанга поражала. Эта лепнина греческого бога говорила. Это кровь богов закипала в аббате, выдавая в нем истинного язычника, полного страсти.

Его жертву ничто не связывало – ни дыба, ни кандалы, ни даже стены темницы, ничто не заставляло ее выносить боль, более того Паоло сам формально являлся пленником аббата.

.. и тем не менее тот терпел, подчинялся, сам желал отдаться своему мучителю. В этом было что-то невероятно привлекательное, и хоть Фратори собирался быть нежным, из глубины его естества поднималось темное желание проверить – сколько выдержит его добровольная жертва. Губы жадно исследовали сильное, гибкое тело, то нежно вырисовывая влажные дорожки, то срываясь на поцелуи-укусы, оставляющие медленно тающие багровые следы зубов. Дрожь любовника, прокатывающаяся по сильным мышцам на пике болевых ощущений, сладко отзывалась внутри, Паоло разжимал зубы, ласкал обожженное укусом место, опускался все ниже, туда, где кожа тоньше и чувствительней, там, где дрожь возникает уже только от прикосновения, когда жертва еще не знает – что сейчас последует – новая ласка или боль.

Сладко-острый наркотик возвращенного из небытия страдания. Изумительные отзвуки затихшей мелодии.