Мой ангел злой, моя любовь…(СИ)

И пусть будет новый танец — вальс, такой интимный, такой волнующий кровь… Глаза в глаза. Рука в руке. Его вторая рука крепко сжимает ее тонкий стан через тонкую ткань бального платья, ощущая жар ее тела. И они кружатся по паркету легко, словно парят над ним, над этой залой и над гостями. А он тонет в этих удивительных глазах серо-голубого оттенка, тонет, словно в омуте, с головой…. И отчего они так ни разу и не станцевали? Как же жаль…

То утро началось для обеих армий с канонады из пушек, гаубиц и единорогов

[290].

Томительное ожидание сводило с ума. Проходил час за часом, а полк все ждал приказа выдвинуться из резерва. Снова стали уже думать, что так и простоят, пока на поле отчаянно дерутся пехота и артиллерия, отбивая частые атаки французов. Наконец, когда солнце уже перешло по небосводу, показывая, что минул полдень, был дан сигнал выезжать на позицию рысью. «Ура!», прокатилось по цепочке по полку, «Ура!» громыхнул где-то возле Андрея голос Павла, и тут же, едва коснувшись мимолетно распятий у себя на груди, наспех сотворив святой крест, поскакали рысью к центральной батарее

[291], замерли на перекрестии дорог, почти прямо за позицией Раевского.

Оттуда было хорошо видно поле сражения перед ней. То наступала, то возвращалась на свои позиции французская конница, укрываясь от шквального огня которым покрывала батарея пространство перед собой. Шли навстречу друг другу пехотные части, чтобы схлестнуться, а после распасться, опрокинуться наземь или отступить, оставив на земле убитых, назад, чтобы сомкнув ряды, снова идти вперед.

Странно, но видя это безумство огня и смерти, что творилось перед его глазами, Андрей совершенно ничего не испытывал, словно душа испуганно замерла внутри, затаилась на время, пряча все человеческое — эмоции и чувства. Только сигнала ждал, удерживая на месте твердой рукой переступающего с ноги на ногу коня, и чувствовал, как бежит тонкая струйка пота по виску из-под каски.