Мера бытия

«И это ещё не предел, — подумала Лера, — при наступлении всегда много потерь».

У входа по-звериному выл обгоревший танкист. Лера кинулась колоть ему пантопон, он посмотрел на неё глазами, чёрными от боли:

— Да кололи уже, не помогает.

— Это противошоковое. Потерпи, родной, сейчас врач освободится.

Санитары снова внесли носилки.

— Куда их, товарищ военфельдшер?

Лера поискала глазами место:

— Попробуйте пристроить за печурку, там раненые уже готовы к отправке. А тех трёх, у двери, переводите в операционный блок.

Она кинула беглый взгляд на носилки и удивилась, потому что вместо военного санитары принесли женщину в гражданской одежде. Слипшиеся от крови волосы прикрывали лоб и часть лица, по которому разливалась смертельная белизна. Руки с красивыми длинными пальцами были сложены на груди.

— Кто это? Откуда?

— Говорят, местная, случайно попала под артподготовку.

Смочив бинт, Лера наклонилась над женщиной и откинула прядь волос. Где-то она уже видела эти черты с упрямо стиснутым ртом, застывшим сейчас в тяжёлом молчании.

Раненая не пошевелилась и открыла глаза лишь тогда, когда сквозь шум суеты прорвался крик хирурга:

— Лера, Гришина, быстро сюда! Остановка сердца!

* * *Лера Гришина? Не может быть! Кто-то сказал: Лера Гришина?

Нечеловеческим усилием воли женщина на носилках заставила перебитые позвонки повернуть голову влево, чтобы увидеть девушку-военфельдшера.

Неужели это её дочка, о которой выплакано столько слёз? Когда Лера случайно обернулась, женщина уловила, что та очень похожа на её сестру Любушку, такой, какой та была в юности.

Людмила Степановна знала, что умирает, но боли не было, просто тела совсем не чувствовалось, словно оно служило пустой оболочкой, в которой билась и кричала душа.

Стараясь не выпускать Леру из поля зрения, она прокручивала в уме свою жизнь, чтобы успеть рассказать её дочери, успеть оправдаться, объяснить, что сначала предала она, а потом предали её.

Свой поступок она осознала не сразу, потому что была уверена в том, что действия её правильные и во благо.