Мера бытия

Шкаф с лежащей на нём мёртвой женщиной."

"Катя шагнула ближе. Эта женщина уже никогда не издаст ни звука.

Вздохнув, она посмотрела на Машу и Геру:

— Давайте ещё раз всё обойдём.

Они снова пошли по кругу, сопротивляясь бьющей в лицо пурге. Брести по колено в снегу, то и дело спотыкаясь об обломки, стуча зубами от холода, казалось бесконечной пыткой. Но упорство было вознаграждено, когда, проходя мимо стены, Катя услышала слабый вскрик.

То ли стон, то ли плач доносился сверху, где были только стена, выбитые окна и небо.

Катя несколько раз мигнула фонариком, подавая Маше сигнал.

— Маша, Гера, сюда! Человек где-то здесь!

Два фонарика, Катин и Машин, отбрасывали на обломки зловещие тени, выхватывая остатки того, что прежде было человеческим жильём, а сейчас превратилось в дымящуюся груду мусора.

Балансируя обрубками рук, Гера взобрался на излом фундамента и вслушался во тьму.

— О-о-о-о. — Короткий звук вспыхнул и погас, унесённый ветром, но Катя успела определить направление поиска и от ужасной догадки вцепилась в Машу:

— Маша, смотри, человек там, на кровати!

Задрав голову, все посмотрели на кровать, висевшую над пропастью пустых окон.

Теперь, когда лучи фонариков скрестились подобно прожекторам, стала видна наваленная на кровати груда тряпья, среди которой выделялся лоскут зелёного атласного одеяла.

Катя сложила руки рупором:

— Товарищ на кровати, отзовитесь бойцам МПВО! Мы окажем вам помощь!

С первых дней работы в МПВО она поняла, что к людям, находящимся в состоянии боли и страха, лучше всего обращаться официально, тогда они перестают паниковать и стараются взять себя в руки.

Напрягая зрение, она сосредоточила взгляд на кровати и увидела, как зелёное одеяло шевельнулось, ссыпая вниз хлопья снежной пороши.

— О-о-о-о, — снова заскрипел человек, находящийся в подвешенном состоянии.

Рассмотреть, кто это — мужчина, женщина или ребёнок, возможности не представлялось.

— Держитесь, мы вас спасём! — крикнула Маша. Округлив глаза, она посмотрела на Катю и Геру.

— Я тоже не представляю. — Катя облизала пересохшие губы, но пить хотелось всё равно. Наклонившись, она положила в рот горстку снега. — Я не смогу подняться на такую высоту, даже если у меня будет верёвка, потому что не за что зацепиться.

В её памяти улетевшей птицей промелькнула старая колокольня, на которую совершалось альпинистское восхождение, и солнечное утро, купающееся в ромашковом море.