Мера бытия

Мёртвых на улицах было много, и на них перестали обращать внимание, поэтому Егор Андреевич отошёл в сторонку, чтобы не запнуться о покойника, хотя и подумал про себя:

«Господи, помилуй, ему бы ещё жить да жить».

Когда он занёс ногу, чтобы перешагнуть через тело, подросток пошевелился.

— Эй, парень, ты живой? — спросил Егор Андреевич для проформы. Ясное дело, что живой, раз шевелится.

— Не знаю, умер, наверно."

"Паренёк говорил совсем тихо, еле ворочая языком, видно совсем ослаб.

— Это ты брось! Дай-ка я тебе помогу подняться.

Схватив воротник пальто, Егор Андреевич потянул парня вверх, пока тот не перевернулся на четвереньки и с трудом поднялся. Егор Андреевич глянул в морщинистое жёлтое лицо и поразился.

— Лёня?

— Я.

Серые глаза Лёни, ставшие огромными, смотрели на него, не узнавая.

— Я Егор Андреевич, упрамхоз. А где мама?

— Мама дома. Она меня выгнала, потому что я очень много ем, — с полнейшим равнодушием в голосе ответил Лёня.

Сперва Егор Андреевич оторопел, но потом решительно положил руку на плечо Лёни, хрупкое, как цыплячьи косточки:

— Ну вот что, пойдём-ка со мной. Я собираюсь организовать в нашем доме обогревательный пункт, будешь им заведовать.

— Я? — Лёня искривил помертвевшие губы. — Я же сегодня умру.

Егор Андреевич разозлился, хотя не смог бы точно определить, на кого — на Лёнину мать, на немцев, терзающих город голодом, или на сам голод, заставляющий людей терять человеческий облик.

Возвысив голос, он крепко выругался:

— Отставить глупости и пораженческое настроение. Сражаться надо, а не нюни распускать. Тогда и жить будешь. Понял?

— Понял, — ответил Лёня с интонацией механической куклы, но Егор Андреевич заметил, что в Лёниных глазах заблестела искорка жизни.

После того как Лёня был пристроен, Егор Андреевич долго не мог успокоиться. И так бывает. Война, она, как наждачка, открывает истинную сущность.

Дрожащими пальцами Егор Андреевич достал из посылки последний кусочек сахара и положил на ладонь, чёрную от копоти. Если бы не посылка с сахарком, то Нину с Ваней свезли бы на кладбище и не дождались бы они прибавки продовольственных норм.

С конца января в городе иждивенцам вместо ста двадцати пяти стали давать по двести пятьдесят грамм хлеба, служащим триста, а рабочим четыреста. Мяса давали по сто пятьдесят грамм на десять дней.