Мера бытия

Сахар предназначался только детям Веры — Нине и Ване. Дети должны выжить во что бы то ни стало. За время блокады Нина стала совсем бестелесной, со шнурочками ног и рук, а Ваня ссохся в маленького старичка со скорбными глазами страдальца.

Блокадные дети стали всегдашним кошмаром Егора Андреевича: он не мог видеть их на улице и отворачивался, когда заходил в дом, где были дети. От невозможности им помочь хотелось биться головой о стену.

Сахар только Нине и Ване! Если Катя смогла отказаться от сахара, то он и подавно.

Подумать только, в мирное время несносная Кузовкова будоражила квартиру своей стервозностью, а как смерть подступила вплотную — глаза в глаза, стала совсем другим человеком: ругается, злится, но дело делает. Часто бывает — большая беда шелуху с людей счищает, и оказывается, что у иных под грязной коркой — чистое золото, а у других под пушистой шкуркой — комок грязи.

Взять хотя бы жиличку из тридцатой квартиры, такая была культурная дамочка! Всегда напомаженная, аккуратненькая, говорливая. Волосы завиты, как у собачки-болонки, на голове шляпка, руки в белых кружевных перчатках.

Бывало, встретит во дворе, остановит и давай рассказывать про своего сыночка Лёнечку. Уж и отличник он, и пионер — всем пример, и на балалайке играет, и стихи пишет.

Егор Андреевич нахмурился, вспоминая недавнюю встречу с Лёней.

Она произошла под вечер, когда Егор Андреевич брёл из отдела рабочего снабжения. Волокся медленно, черепашьим шагом, отдуваясь через каждые несколько метров. Вящее сходство с черепахой придавал тяжёлый заплечный мешок, набитый плотницким инструментом, предназначенным для постройки домового обогревательного пункта. Кой-какой инструментишко, конечно, имелся и в домкоме, но Егор Андреевич рачительно рассудил: дают — бери, бьют — беги.

Изнемогая от усталости, он остановился передохнуть в подъезде бывшей столовой и увидел лежащего на ступенях подростка, скорчившегося в неловкой позе.