Меч мертвых

Твердислав или хотя бы тот же Сувор по крайней мере подспудно ожидали подобного. Харальд, полтора месяца назад ни сном ни духом не ведавший о припасённом для него судьбой путешествии, Ладогу себе представлял гораздо более смутно, чем, к примеру, Эофорвик в стране англов, где уже не первый год сидел правителем его старший брат Ивар. И, отправляясь в Гардарики, совсем не собирался начинать с важных решений. Ему никогда ещё не приходилось повелевать воинами и делать выбор, от которого столь многое зависело. Отец отправил его сюда возглавить датчан, которых по условиям замирения обещали отпустить на свободу.

«Вот так, – сказал он себе, – и становятся из мальчишек вождями. Ты должен был знать, что Рагнар конунг уже немолод и не пойдёт завоёвывать для тебя страну, как для Бьёрна, Сигурда, Хальвдана и других братьев.

Вслух же он сказал Эгилю берсерку:

– Если придётся выбирать, я поступлю так, чтобы отец был мною доволен.

Когда остановились на ночлег и стали готовить ужин, Харальд подошёл к боярину Твердиславу:

– Как я посмотрю, твои люди сидят у одних костров, а люди Сувора ярла – у других. И я ещё дома заметил, что вы с ним друг друга не особенно жалуете. Это оттого, что он служит своему конунгу, а ты – своему?

Харальд часто приходил к Пеньку на корабль и разговаривал с ним.

И Твердята, лелея сидевшую в сердце занозу, открыл молодому датчанину то, что нипочём не поведал бы человеку вовсе стороннему.

– Мне Сувора, – нахмурился он, – с молодых лет любить не за что. Помнишь, свистом я разговаривал? А где выучился, сказать? У мерян, лесного народа, науку перенял. Я ведь у них три года пленником прожил, юнцом ещё. В самой крепи лесной, и захочешь, а не сбежишь. Всё сердце по невестушке, красавице, изболелось.