Маг полуночи

Чем-то это напомнило Мефодию его передний зуб, и он улыбнулся.

– Возьми его! – потребовал Арей.

Мефодий протянул руку и коснулся рукояти меча. Барон тьмы испытующе смотрел на него.

– Ты что-нибудь чувствуешь? – спросил он.

– Не знаю… Ничего, наверное.

– Ни боли, ни отторжения?

– Нет.

– А как тебе сам меч?

– Неплохой. Но я, вообще-то, ничего в этом не понимаю.

– Недурно, – сказал Арей. – Было бы хуже, если бы ты стал с заумным видом рассуждать о балансе, пытался вращать клинок на самурайский манер или рассуждал о способах заточки.

"Мефодий неумело занес руку с мечом. Тяжеловат. Рубиться на нем требует привычки. В реальной схватке он, скорее, выбрал бы боевой топор.

– Бей! – велел Арей. – Ну!

Мефодий неуверенно рубанул стул. Стул покачнулся, но так и остался стоять. На спинке появилась длинная трещина, но она возникла бы и от удара любой заостренной железкой.

– Ну! Бей еще! – страшно крикнул Арей.

Он продолжал пристально смотреть на Мефодия. Его явно интересовала не сила его ударов, не техничность, не чувство клинка, а что-то другое. Что-то, о чем знал только он, барон мрака.

Мефодий два или три раза ударил мечом стул, отнесшийся к этому избиению равнодушно. Потом, постепенно входя в раж, уколол стену и разрубил раму парадного портрета горбуна Лигула. Изображенный маслом Лигул брезгливо отряхнул с лат осколки стекла и, урча как вурдалак, которому погрозили осиновым колом, медленно направился к краю портрета.

– Браво, юный друг мой! На одного шпиона меньше, да только тут их добрая дюжина, – одобрил Арей.

Мефодий отвлекся, слушая его, забыл о занесенном мече и хотел уже машинально опустить клинок, как вдруг меч, не то чтобы против воли его руки, но точно по заговору с ней, описал дугу и легко, почти играя, разрубил толстенную столешницу.

Мефодий разжал руку, оставив меч в столе, и не без опаски уставился на свои пальцы. Неужели это они разрубили стол? Или не они? Арей спокойно посмотрел на свой рассеченный стол. Когда клинок, разрубая стол, пронесся в опасной близости от его головы, ноздри у него чуть расширились. И все. Больше он ничем не выдал своего волнения.