Канарейка для Ястреба. Реальная Жизнь.

Проверяет мой предел, доводит до исступления и паники.

Опускает взгляд на грудь, прикрытую грубой вязкой свитера. Только от порочности этого взгляда, чувствую, как соски напрягаются. Мое тело отвечает, чувствует сильного самца и реагирует.

Страх сковывает. Ощущаю, как покрываюсь холодной испариной. Прикусывает нижнюю губу, изучает меня.

Дергаюсь в попытке избавиться от чужих рук. Гринвуд неуравновешенный псих. Или просто ему дико нравиться играть на моем страхе.

Наклоняется ко мне, заглядывает в глаза, заставляет чувствовать странные противоречивые эмоции.

— Что в тебе такого, Адик, ммм? — выдыхает в лицо, обдает горячим дыханием. Невменяемый сейчас.

— Почему меня глючит, когда ты рядом?

— Ничего! Во мне нет ничего! Отпусти!

Шиплю в ответ, пытаюсь оттолкнуть, но Гринвуд сильный. Очень. Не вырваться.

Ловит мои руки, фиксирует над головой. Прислоняется ко мне, впечатывает свой лоб в дверь за моей спиной.

Стоит. Не двигается. Держит. Не реагирую. Жду, когда его отпустит…

Кажется, мое напускное безразличие задевает Гринвуда и действует совсем наоборот. Я вывожу его из себя.

Вскидывается и ловит мой взгляд. Приподнимает бровь и улыбается. Холодею от дикости, которую читаю на дне глаз цвета ртути.

Хватает с силой за волосы и приподнимает, заставляет встать на цыпочки и тянуться всем телом за его рукой. Приближает мое лицо к своему. Берет мой взгляд в плен. Пытаюсь вырваться, впиваюсь ногтями в татуированную руку.

В ужасе наблюдаю за его лицом с заострившимися чертами, с отражением лютого желания в глазах. Страшно красив. Именно так и никак иначе.

Гринвуд дитя улицы. У него нет холодности и выдержки присущей людям из высшего общества. Горячий парень. Резкий. Опасный. С грубыми замашками.

— Сука. Бездушная… — оскорбление звучит восхищением в его устах. От него жаром веет.

Качает головой, словно пытаясь совладать с собой, облизывает губы со шрамом и улыбается алчно, демонстрируя белоснежный оскал.

— Даже не надейся, отделаться от меня. — резкие слова, человека убежденного в своей правоте, — Я твоего мудака из тебя все равно вытрахаю, Адик. Узнаю кто и порешу.

Прикрываю глаза. Не хочу ничего видеть и слышать. Мне бы забраться куда-нибудь, спрятаться в темноте, где нет ни мыслей, ни боли, ни людей.

Жду жестокости, но вместо этого Гринвуд обхватывает мой затылок, массирует кожу, которая гудит после его грубости.