Этому в школе не учат

И стал я подручным в вагоноремонтных мастерских.

Тогда шла Первая мировая война, уносящая миллионы русских жизней за интересы французских и русских капиталистов. Это мне объяснили в подпольном марксистском кружке, к которому я примкнул с готовностью. Участвовал в рабочих стачках и подпольной партийной работе. Был бит жандармами и порот казацкими нагайками.

Эх, времечко было. Страна бурлила. Потом рванула, как перегретый паровой котел — сперва половинчатой Февральской революцией, когда у власти остались те же дворяне и буржуи, только порядка окончательно не стало.

30 октября 1917 года наши рабочие дружины разоружили офицеров гарнизона, взяли почту, телеграф и провозгласили советскую власть в Воронеже. Помню, с каким энтузиазмом мы постигали тяжелую науку управления городским хозяйством, продовольственного обеспечения.

Мы все готовы были защищать революцию до последней капли крови.

Воевал против Краснова и Деникина. Был ранен. Служил в Воронежском губернском комитете комсомола. Командовал отрядом продразверстки. И вот теперь направлен в распоряжение Губчека.

Меня провели в тесный, заваленный папками кабинет в мансарде. Я представился:

— Комсомолец Лукьянов по заданию губкома партии прибыл в ваше распоряжение.

— Из красноармейцев, значит, — насмешливо посмотрел на меня хозяин кабинета, это и был Вересов.

— Я же комсомолец, без пяти минут коммунист, — пожал я плечами, впрочем, без особой уверенности. Не любил я неопределенностей и хитростей в жизни.

— Послужи-ка пока в ЧОНе. Поглядим, каков ты в деле, растудыть твою гармонь, — хмыкнул Вересов, всегда любивший по делу и не по делу вставлять витиеватые словесные загогулины — то ли ругательства, то ли похвалу.

Части особого назначения были созданы при губернском комитете партии для борьбы с расплодившимися бандами и шайками. И пошла у меня веселая жизнь — до сих пор порой в холодном поту просыпаюсь.

Та война давно закончилась. Настала новая. И опять я с Вересовым…

Я отхлебнул водочки и схватился за бок — рана вдруг запульсировала.