Ладога

Да придите вы с острова Буян,

Перейдите вы море-океян,

Поклонитесь мне, подчинитесь,

По моим словам появитесь!"

"Первым неладное почуял Славен. Рот у него округлился, рогатина беспомощно опустила опасные острия в пол. Наскакивавшие на него мужички сперва попятились, подозревая подвох, а потом по лицу поняли – сзади страшнее, чем спереди, и обернулись. Я завороженно смотрел на суму Чужака.

Из разверстой горловины медленно вытекал странный белесый дым, плыл, стелясь по полу, а потом, будто вьюн полевой, цеплялся за ноги наших обидчиков, тянулся белыми лапами к их лицам.

Один из варяжских холопов отмахнулся от назойливого дыма, и тот, будто обретя вдруг собственную волю, уплотнился, на миг отлепился от него, и показалось – не дым это вовсе, а огромный белый человек с пустыми бесцветными глазами.

Лучины загасли, словно кто-то невидимый задул их. А ведь весь бой горели…

– Кромешник! – пискнула Беляна.

После ее вскрика уже все наши обидчики принялись отмахиваться да отскакивать, лупя туманные тени чем ни попадя.

Кто-то завизжал дико, ненароком угодив под удар своего же дружка. Тот, не понимая, саданул еще раз и согнулся, получив в ответ увесистую плюху.

Дым сгущался, висел над нашими незваными гостями плотной пеленой, мешал им видеть.

– Этак они сослепу да с перепугу друг друга покалечат, – негромко шепнул Лис и ухмыльнулся. – А решат, мы побили…

Коли по воплям, из облака дымного доносившимся, судить, то верно он угадал – били враги наши сами себя… Может, и вовсе поубивали б друг дружку, да Чужак сжалился, толкнул дверь ногой, крикнул: «Бежим!» – будто сам одним из них был.

В бою крик совсем иначе слышится – коли один струсил и деру дал, за ним непременно еще пара трусоватых увяжется… А недруги наши, все как на подбор, храбростью не отличались – ринулись прочь, чутьем свободу ощутил. Дым их до двери проводил, а там в проеме застрял, начал опять к полу таять. А сквозь него уже силуэты избитых виднелись. Стонущие, раздавленные, одуревшие от напасти неведомой…

Глянул я на них и почуял, как заполыхали щеки.

На мучения несчастных мог лишь тот смотреть, у кого вовсе не было сердца. Не в честном бою они пострадали – в битве с чародейством сами себя искалечили. Да похоже, начинали и сами это понимать – головы опускали, слезы непрошеные утирали…

Беляна мертвой хваткой вцепилась в мою руку. Девка оказалась стойкой – дралась вровень с мужиками, а ворожбы испугалась. Я ощущал, как часто бьется на ее запястье тоненькая жилка, как дрожат пальцы.